Первая часть

Пролог

Над серой водой стелился клочковатый туман. Было холодно и ветрено, как на берегу Финского залива осенью, и так же пахло какой-то гнилью – знатоки уверяют, что это запах йода. Но стоило обернуться, и иллюзия рассеивалась. За спиной высились меловые скалы Дувра. А у ног, понятное дело, плескались воды пролива Ла-Манш, который англичане упрямо называют Каналом.

Он – в Англии. Одно дело, когда тебе об этом говорят в больничной палате, где два с половиной месяца видишь только стены да потолок оливкового цвета. И совсем другое – когда стоишь на берегу Ла-Манша, а за спиной у тебя – те самые знаменитые меловые скалы Дувра, о которых когда-то читал в путеводителях, мечтая когда-нибудь побывать в Англии с женой и дочерью.

После двух с половиной месяцев его наконец выпустили из госпиталя. «Вы чудом выжили, господин Провоторов, – сказал доктор Дженкинс на прощание. – Боюсь, что последствия отравления еще долго будут сказываться. Головокружения, приступы тошноты, скачки температуры – все это, к сожалению, будет вас донимать еще месяца два-три. Каждую неделю вы должны являться к вашему токсикологу, а в случае чего… – Он протянул Провоторову карточку. – В случае чего тотчас звоните по этому телефону».

Прошло две недели после выписки, но Провоторов пока не чувствовал ни приступов тошноты, ни головокружений. Ну, правда, тут, на берегу пролива, голова действительно немножко кружилась, но это понятно: простор, морской воздух и все такое. Словом, отпуск.

- Володя! – крикнул Левка. – Пора!

Увязая в песке, он подошел ближе, заглянул другу в лицо.

- Ты как? Осилишь?

- Конечно.

Они спустились на берег по лестнице, вырубленной в скалах. Теперь предстояло подняться по этим тремстам – или сколько их там – ступенькам к машине, оставленной на парковке.

- Тогда – вперед.

Рослый Левка – косая сажень в плечах, вязаная шапочка на бритой голове борца-тяжеловеса – посторонился, пропуская друга к лестнице.

Провоторов усмехнулся. Левка решил идти сзади, чтобы в случае чего подстраховать ослабевшего после болезни друга. Так опытный сержант в учебке во время марш-броска держится позади новобранцев, подбадривая их то матерком, то пинком, а если надо, то тащит их на себе.

Потребовалось около получаса, чтобы подняться к парковке. Провоторов переоценил свои силы: на середине пути накатила слабость, пришлось задержаться на площадке, отдышаться.

Ветер наверху гнул деревья и громыхал чем-то на крыше будки, стоявшей на краю автостоянки.

- Подумать только, – проворчал Левка. – И в этих местах Шерлок Холмс на пенсии занимался пчеловодством! Такое может прийти в голову только англичанину!

Он протянул Провоторову плоскую фляжку с коньяком.

- Галя твоя с дочкой сейчас в Хельсинки – отцу удалось их вытащить из Питера. Он с ними прилетит.

- Спасибо. – Провоторов приложился к фляжке. – Это первая хорошая новость за все время, что я здесь.

Коньяк был настоящий, французский: доктор Лео Голдсмит, известный в Петербурге как Левка Гольдшмит, неплохо зарабатывал в Англии. Большинству врачей из России удавалось устроиться тут в лучшем случае медсестрами да медбратьями, а вот Левка стал одним из ведущих специалистов в Кембриджском медицинском центре. Его отец – Семен Гольдшмит читал в Питере на юридическом историю государства и права – гордился сыном.

Машина тронулась. Пошел дождь. Когда они подъезжали к Чемсфорду, дождь превратился в ливень. Провоторов сонно глазел на полуголые деревья, аккуратно подстриженные поля, изгороди из дикого камня, увитые девичьим виноградом, на полицейских в фуражках, обтянутых полиэтиленом…

Кто б мог подумать еще полгода назад, нет, еще три-четыре месяца назад, что старший советник юстиции Владимир Провоторов, без пяти минут генерал, руководитель специальной следственной бригады Генпрокуратуры, назначенный на эту должность по личному приказу президента России, станет эмигрантом, беженцем, изгоем, будет сонно глазеть на залитые дождем пейзажи Англии из окна автомобиля, откинувшись в удобном кожаном кресле и мечтая только об одном: добраться до Кембриджа, принять горячий душ, поужинать, а после «ночного колпака» – бокала старого хереса – в постель, в сон…

Его дед был офицером и погиб под Москвой в сорок первом. Отец учился в суворовском училище, а после, понятное дело, в высшем общевойсковом. Женился на последнем курсе, накануне выпуска. Ну а потом, как водится, его перебрасывали из гарнизона в гарнизон. Камчатка, Южный Урал, Средняя Азия, Прибалтика, Москва, Венгрия. Подолгу нигде не задерживались, поэтому в памяти Володи остались лишь довольно смутные воспоминания о местах, где прошло его детство. Зато он хорошо запомнил казенную мебель с черными инвентарными номерами.

Володя обожал отца и подражал ему во всем: вставал в шесть утра, обливался ледяной водой, пил мелкими глотками, ненавидел кошек и никогда не повышал голоса. Как и отец, он чистил зубы, заложив левую руку за спину, и пил крепкий чай без сахара.

«Всюду жизнь» – именно так говорил его отец, генерал Андрей Провоторов, когда при нем заходили разговоры о повальном воровстве среди генералов, офицеров и прапорщиков, и на этом все досужие разговоры прекращались. В его роте, батальоне, полке, в его бригаде бензин никогда не исчезал невесть куда и прапорщикам никак не удавалось урезать солдатский паек в свою пользу. «У меня будет так, а не иначе. А за всю страну я не отвечаю», – сухо говорил отец.

Если он приказывал: «Следуй за мной!», то никогда не оборачивался, чтобы проверить, выполняется ли его приказ.

Трудно быть сыном идеального офицера.

Володя всегда стоял последним в строю на уроках физкультуры, и ребята повыше ростом с ухмылкой помогали ему взбираться на гимнастические брусья. Дворовая шпана задирала его походя, небрежно – такой шкет и не заслуживал большего: подзатыльник, щелбан, пинок… Но однажды он не выдержал и набросился на обидчика. Выбрал самого высокого и сильного – и бросился на него. От неожиданности тот упал, Володя навалился на него. Его попытались оттащить – он держал врага мертвой хваткой. Тогда его принялись бить всерьез, но он все равно не отпускал противника. Его били, пока он не потерял сознание.

Отец ничего ему не сказал, но на следующий день отвел сына в спортклуб. Тренер по дзюдо только головой покачал, увидев щуплого мальчишку – весь в синяках и ссадинах. «Ладно, – сказал он. – Тогда вот что. Знаешь, чем дзюдо отличается от шахмат? В дзюдо противника лучше переоценить, чем недооценить. Противник всегда сильнее тебя – но это твое преимущество, его силу ты должен использовать против него. Дзюдо – это искусство справедливости. Понял?» Володя покачал головой: нет. «Ничего, – сказал тренер. – Когда поймешь, понравится. Это жизнь, а не просто спорт, парень».

Небольшого роста, некрасивый – большие уши, нос уточкой, упорный до упрямства, он был одним из лучших в классе по всем предметам. После школы отслужил в армии – как все. Служил в Афганистане, а когда по возвращении домой мать участливо спросила, каково там было, ответил без улыбки: «Пыльно».

Ему повезло: не меньше, чем пули моджахедов, в Афганистане был страшен гепатит. А еще – убежденность шахматистов в генеральских погонах, что большой армии ничего не стоит победить маленькую и необученную.

Годы учебы в Ленинградском университете стали, пожалуй, лучшими в его жизни. После унылых военных городков и армейской казармы этот европейский город показался ему лучшим местом на земле. Провоторова, конечно, немножко забавляла обида, звучавшая в голосе питерцев, когда они говорили о своем «столичном городе с областной судьбой», но вскоре он и сам влюбился в эти дворцы, набережные, проспекты и уже не мог обходиться без той особой атмосферы, которая царила в Питере всюду. Особенно же сильно, конечно, она чувствовалась в университете.

Семен Аркадьевич Гольдшмидт читал на юридическом факультете курс истории государства и права, и делал он это страстно и даже красиво. Нередко он отвлекался и даже впадал в патетику, но старику прощали эти слабости, потому что даже его слабости были по-своему красивы.

«Прокурорские должности во Франции были продажными, – говорил Гольдшмит, бегая по аудитории. – Они продавались как капуста или шляпы. Но именно эта продажность и сделала французских прокуроров независимыми людьми. Ведь однажды проданная королем прокурорская должность считалась наследственной собственностью покупателя. Такой порядок создал фактическую несменяемость прокуроров, что и обеспечивало их личную независимость. В состав прокуратуры тогда входили и королевские адвокаты. Когда король Франциск I, великий вояка и краснобай, который издавал законы с резолюцией «ибо нам так угодно», однажды разозлился на генерал-адвоката де Рюзе и захотел его сменить, то Анри де Мем, которому была предложена эта должность, сказал королю, защищая Рюзе: «Государь, он адвокат короны, слуга своих обязанностей, а не ваших страстей». Понимаете? – Гольдшмит понизил голос. – Только свободные люди могут эффективно бороться со злом! – И с улыбкой добавил: – Даже на государственной службе».

Раза два в месяц старик собирал у себя студентов. Пили чай и портвейн, болтали, рассказывали анекдоты. Гольдшмит любил молодежь. На одной из таких вечеринок Владимир Провоторов и познакомился с Галей, студенткой отделения восточных языков, которая спустя четыре года стала его женой.

Старик Гольдшмит был немножко идеалистом, но идеалистом с практической жилкой. Когда он решил, что атмосфера в университете начала портиться, – ушел в адвокатуру и стал довольно успешным защитником. Студенты перестали собираться в его доме, и только Провоторов продолжал поддерживать приятельские отношения со стариком и дружеские – со своим ровесником, сыном Гольдшмита Левкой, врачом-иммунологом.

Впрочем, Левка вскоре уехал – эмигрировал в Англию.

«Видишь ли, Володя, – сказал Левка другу, приехав как-то навестить родителей, – здесь я навсегда останусь евреем – со всеми вытекающими, а там я просто человек, который платит налоги. Знаешь, в 1847 году в английский парламент был избран барон Ротшильд. При вступлении в парламент он должен был присягнуть на Библии, но отказался это сделать, поскольку был правоверным иудеем. И на него никто не набросился с криком: «Ах ты жид такой-сякой! Тебя в парламент избрали, а ты еще кобенишься!» Нет, братец, лучшие юристы Англии стали искать выход и через одиннадцать лет нашли компромиссную формулу присяги специально для еврея Ротшильда и вообще для иудеев и прочих иноверцев. После чего барон-еврей стал членом парламента, а Англия навсегда забыла про еврейский вопрос. Понял?»

Владимир кивнул: «Всюду жизнь».

В январе 1991 года Провоторов-младший получил двухкомнатную квартиру на окраине Ленинграда, а в конце августа того же года его отец, генерал-майор Андрей Провоторов застрелился.

Владимиру так и не удалось узнать, почему отец так поступил. Друзья отца – а их было немного – отводили глаза и бормотали что-то невнятное. Вроде бы в августовские дни 91-го генерал Провоторов отказался выполнять какой-то приказ министра обороны. «Устный приказ, – сказал друг отца полковник Мамышев. – От которых никуда не спрятаться, хотя и противно. Ну армия, сам понимаешь. Мы же не для того существуем, чтобы участвовать в реформах и революциях, а чтобы поддерживать существующий порядок».

Провоторов-младший так и не узнал, как ни старался, что же это был за приказ такой, после которого генерал заперся в служебном кабинете, снял китель и выстрелил себе в висок. Он подписал все бумаги, которые должен был подписать, не оставил никаких долгов – у него было правило: все дела должны быть доведены до конца. А потом снял китель и довел до конца последнее в своей жизни дело, выстрелив себе в висок.

Какое же это было дело? А китель зачем снял? Чтобы мундир не запачкать?

Всюду жизнь…

После смерти отца Владимир, и без того слывший нелюдимом, замкнулся. Он выполнял служебные обязанности не хуже – лучше других, но никому не позволял лезть в свою душу. Не улыбался, не шутил, не участвовал в дружеских застольях. Когда начальство отстраняло его от очередного дела, считая, что он «не туда копнул», следователь Провоторов произносил уже известную всей питерской прокуратуре фразу: «Всюду жизнь» – и брался за новое дело.

Никаких остановок, никакого нытья – так учил отец.

Времена были лихие. Старая правоохранительная система разваливалась, и многие ее служители на этом неплохо зарабатывали. Но только не Провоторов. Он пахал и не любил всех этих разговоров про «чутье» и «интуицию». Для него расследование было чем-то вроде поиска смысла жизни. Где-то он однажды прочел, что воля к смыслу по силе ничем не уступает воле к власти и к наслаждению. И если воля к власти и наслаждению свойственна даже животным, то воля к смыслу – только людям. Мысль понравилась.

Втайне он надеялся, что однажды ему удастся добраться до документов или хотя бы до людей, которые прольют свет на причины смерти отца. Но чтобы добраться до этих людей, он должен был подняться до этих людей. Юрист второго класса, юрист первого класса, советник юстиции, старший советник юстиции, следователь по особо важным делам, заместитель начальника управления…

Он всегда играл по правилам, понимая, что юристу на практике не избежать выбора между справедливостью и целесообразностью. Его никак нельзя было причислить к той части интеллигенции, к которой принадлежали правозащитники и которая вот уже двести лет подряд сожалеет о том, что Россия – не Франция. Старик Гольдшмидт хмуро напоминал студентам известный факт, который многие почему-то не желали брать в расчет: еще 150 лет назад русского человека покупали и продавали как вещь, так что о развитом правосознании в России говорить по меньшей мере преждевременно. «Генетика утверждает, что ненаследуемых свойств не бывает, – говорил старик. – И должно пройти еще немало лет, прежде чем соотношение рабства и свободы в нашей крови изменится радикально». Между либералами и народом всегда была пропасть, и когда либералы пришли к власти, случилось то, что не могло не случиться: они пили французское вино, а народ поили водопроводной водой.

Но это случится позже. Тогда же Провоторов вел дела упорно, истово, со стороны казалось – пер как танк, и многие его недолюбливали, считая его черствым карьеристом.

«Ты вот любишь говорить: всюду жизнь, а с жизнью не считаешься, – пожурил его как-то начальник управления. – Есть люди, с которыми бороться бесполезно, и ты это понимаешь не хуже меня. Я говорю, конечно, не о каких-нибудь там уголовниках, а о тех, чьи имена – не к ночи будь помянуты… Такова жизнь, Владимир Андреич! Я вот чувствую, что ты наш человек, но чего-то, понимаешь, в тебе не хватает… – И с сочувствием спросил: – Володя, ты никогда не задумывался, почему люди тебя не любят?»

«Я не врач, – сухо ответил Провоторов. – Можно идти?»

Это была, наверное, первая его шутка за все время работы в прокуратуре, и его начальнику эта шутка ой как не понравилась.

Провоторов встрепенулся. Машина стояла во дворе Левкиного дома. Ну и ну, он и не заметил, как они добрались до Кембриджа. Заснул, наверное.

- Слушай, Володя, а если бы все отмотать назад, – прервал молчание Левка, – ты как – взялся бы опять за это дело?

Владимир Андреевич пожал плечами.

- Ты же знаешь, Лева, не люблю я это сослагательное наклонение: если бы да кабы…

- Ну хорошо, поставлю вопрос иначе. Ты не жалеешь о том, что взялся за это дело?

- Нет, – сказал Провторов. – Не жалею. – Усмехнулся. – Я же дзюдоист, а дзюдо – это искусство справедливости. Тупая сила в дзюдо ничего не решает.

- Даже если…

- Даже если. – Провоторов толкнул Левку в могучее плечо. – Слушай, неужели ты не проголодался, а? Я вот как зверь, ей-богу!

После ужина он поднялся к себе и сразу лег: устал.

«Ты не жалеешь о том, что взялся за это дело?» – спросил Левка.

Он ответил не раздумывая: «Нет». И в этом не было ни игры, ни рисовки. Хотя, конечно, тогда он, при всем его опыте, даже и не подозревал о тех силах, которые оказались вовлечены в то дело. Оно было сложным, это-то он понимал, но ведь у него была поддержка самого президента России.

Кто б мог тогда подумать, что дело о контрабанде мебели так повернется? Кто б мог тогда подумать, что вскоре не станет ни того президента, ни той России? Не из-за контрабанды, разумеется, – из-за людей, которые стояли за тем уголовным делом о контрабанде. Они уничтожили многих людей, которые – как всегда бывает – даже не подозревали о своей причастности к большой политике. Они чуть не уничтожили и его, следователя Провоторова.

Если бы не старик Гольдшмидт, лежал бы сейчас Володя Провоторов на каком-нибудь второразрядном московском или питерском кладбище…

Он вспомнил, как мучительно приходил в себя в лондонской клинике, куда его привезли из аэропорта. Красные и желтые пятна перед глазами, рвота, сознание то возвращалось к нему и тогда он видел склонившихся над ним незнакомых людей, то пропадало – и он проваливался во мрак, кричал, бредил.

Путь из Москвы до Лондона тоже казался частью бреда. Какие-то мужчины в джинсовых куртках привезли его в Шереметьево и сдали девушке – жгучей брюнетке в шляпе с невероятно широкими полями. У нее была красная сумочка. В самолете он несколько раз терял сознание. Приходя в себя, видел шляпу с невероятно широкими полями. И красную сумочку. Больше ничего. Только шляпа да сумочка. Из самолета он вышел на подгибающихся ногах под насмешки пасаажиров: «Дорвался до дьюти-фри, соотечественник!» Очнулся в больничной палате – оливковые стены и потолок, сосредоточенные лица врачей, точнее, их внимательные глаза поверх марлевых масок. А где шляпа? Где сумочка? Была ли вообще жгучая брюнетка? И как им удалось за такое короткое время, – а времени, можно сказать, было просто в обрез, – разыскать его загранпаспорт, купить билеты, пройти все эти формальности в аэропорту – таможню, погранконтроль?

Он спросил об этом у Левки, когда пришел в себя по-настоящему и увидел старого питерского друга на стуле у окна в оливковой палате.

«Девушка! – воскликнул Левка. – Чего угодно ожидал, только не этого! Девушка! Провоторов – и вдруг о девушках!»

«Я серьезно…»

«А если серьезно, то этой девушке под шестьдесят. Забудь о ней, Володя: времена настали вон какие, а она в Россию вернулась, ей там жить».

По выходе из госпиталя он поселился у Левки в его лондонской квартире. Ему отвели небольшую гостевую комнатку на втором этаже с видом на табачный магазин. Над входом в магазин висела замысловатая вывеска с наезжавшими друг на дружку буквами. Провоторов вспомнил, что видел такую то ли в романе Диккенса, то ли у Конан Дойля. Да и весь этот уголок Лондона напоминал ту самую старую добрую Англию из детских книг: красные почтовые ящики и телефонные будки, почтальоны в фуражках, мальчики на велосипедах. Разве что мальчики были чернокожими, а у «бобби», лондонского полицейского, вокруг высокого шлема красовалась чалма.

Сидя у окна, он пытался сосредоточиться, вспомнить все, что произошло с ним в Москве. Даже начал что-то записывать в широком блокноте, купленном в диккенсовской табачной лавке у китайца.

Он не стал делать из своих занятий секрета. А когда Левка удивленно поднял брови, пробормотал:

- Я не правозащитник, а прокурор. За всю страну я, конечно, не отвечаю, но дело есть дело. Незакрытое дело. А дела надо доводить до конца, есть такое правило, Лева.

Глава 1. В Розовом доме

Владимир Провоторов не верил в предчувствия.

Его мать, терапевт с большим опытом, говорила: «Это гипертензия, Володя, а вовсе не интуиция. У гипертоников при повышении давления, как правило, возникают тревожные ощущения, им начинает казаться, что они предчувствуют что-то… часто – недоброе. А это всего-навсего давление».

С давлением у Провоторова все было в порядке, но с самого утра его не оставляла тревога. Все началось со звонков на мобильный. Звонили, он говорил: «Да», затем следовала пауза – кто-то дышал в трубку – и отбой. И так несколько раз. При этом номер звонившего не определялся. Может, это кто-то просто ошибся номером. Бывает, успокаивал себя Провоторов. Это же Москва. Хотя, конечно, трудно назвать случайными звонки в шесть утра. А вчера вечером на эскалаторе в метро красивая старуха в шляпке вдруг сняла черные очки и перекрестила его.

И здесь, в здании Генпрокуратуры, тревога не оставляла его ни на минуту. В коридорах, в лифте, даже в кабинете он чувствовал чей-то взгляд – холодный, немигающий, недобрый. «Это уже похоже на паранойю, – нервно посмеивался он. – Мистика какая-то». Но в этом здании никакой мистики нет и быть не могло, хотя по концентрации зла, собранного здесь в бумажных папках уголовных дел и в компьютерных файлах, с ним могли посоперничать разве что Лубянка или Кремль.

Наверное, все дело в усталости. Он проводил в кабинете по двенадцать часов в сутки, иногда выезжал в следственный изолятор на допросы. Поздно вечером – номер в гостинице. Засыпал, едва коснувшись головой подушки. Подъем в шесть утра. И так – каждый день.

Разумеется, он не жаловался. Это ведь только в телевизоре расследованиями убийств и разбоев занимается милиция, а в действительности все особо тяжкие преступления и преступления с участием несовершеннолетних – исключительная компетенция прокуратуры. Исключительная компетенция – значит, усталость, переутомление и подозрительные звонки в шесть утра.

А еще эта Москва…

Владимир Провоторов невзлюбил Москву со второго взгляда. В детстве, когда отец учился в академии и они жили в Москве, он воспринимал этот город совсем иначе. Тогда он уже начал привыкать к переездам из гарнизона в гарнизон, и Москва стала для него лишь очередным перевалочным пунктом. Да и запомнилась-то она ему фрагментарно: несколько магазинов, скверик с качелями, номер в гостинице, мебель с черными инвентарными номерами.

По-настоящему родным городом для него стал Санкт-Петербург. Может быть, потому, что там он сделал самую продолжительную в своей жизни остановку. Раза два-три ему пришлось бывать в столице по делам службы. Впечатления о Москве сложились, понятное дело, отрывочные. Это была столица империи, город с крепостью в центре, за мощными стенами которой, как в Средние века, пряталась власть. Впечатление это смягчалось разве что ярким, красочным, как яраморчный петух, храмом Василия Блаженного.

Как-то вечером он вышел из метро на Охотном ряду и замер, пораженный открывшимся зрелищем. На другой стороны Манежной площади, за решеткой Александровского сада в голубоватом свете прожекторов возносились в ночное небо башни древней твердыни, над которыми горели красные звезды. Да, в этом зрелище было что-то волнующее, торжественное, громоздкое, что-то архаическое и бесчеловечное.

Вот, наверное, в чем было дело.

Сталинский ампир, которым стало модно сейчас восхищаться, придавал Москве черты бесчеловечного, холодного, угрюмого города. А Петербург, который раньше было принято обвинять в холодности, по контрасту с этой Москвой казался легким, почти воздушным, кружевным – и очень человечным городом. Городом для людей, а не оплотом власти.

Но тогда это было впечатление гостя. Сейчас же, прожив в Москве почти два года, он невзлюбил Москву по-настоящему, всей душой. Ему не нравилось в столице почти все, в особенности июльская жара и пробки, понты и безвкусная роскошь, суета и хамство, давка в метро и его маленький душный кабинет в здании Следственного управления Генпрокуратуры в Техническом переулке. Кто-то сказал ему, что окрестные жильцы называют здание Следственного управления «розовым домом» – из-за цвета облицовки. Она была мутно-розовой с красноватым оттенком, а по вечерам казалась лиловой. Вокруг – забитые машинами узкие улочки, непрестанный скрежет трамваев, вечная гарь над улицей Радио, которую от здания прокуратуры отделял жидкий сквер.

Череду исторический событий, в результате которых город на Неве перестал быть главным городом страны, Провоторов, чувствовавший себя уже давно истинным питерцем, считал великой несправедливостью. И даже сегодня, думал он, все еще происходят вещи странные и неправильные по своей сути: вместо того чтобы вернуть городу былое имперское величие, аристократический Питер сделали инкубатором кадров для мелкобуржуазной и циничной Москвы, где людей перемалывают, как в гигантской мясорубке. Иногда ему казалось, что люди здесь, в Москве, с подлинным воодушевлением могут говорить только об одном – о деньгах.

Москвичи считают Питер провинцией. Если бы не было этого извечного антагонизма, размышлял Провоторов, можно было бы принимать Москву такой, какая она есть, – бездушным азиатским мегаполисом. Но он, этот мегаполис, как огромная воронка, затягивает остальную Россию. Впрочем, наверное, это особенность переживаемого времени: сделай сегодня столицей, например, Тотьму, – которая, кстати, древнее Москвы, – и вскоре этот десятитысячный город обзаведется все теми же столичными качествами – понтами, хамством, безвкусной роскошью и погонится за деньгами… Ну разве что давки в метро не будет – хотя бы до тех пор, пока там не построят метро.

Провоторов дал волю мизантропии: он вспоминал, как вчера на обеде в столовой один коллега, с которым они были едва знакомы, решил пошутить и выдал пошлый скетч про «поребрики» и «булки».

Москвичам почему-то смешно от того, что в Санкт-Петербурге так называют бордюрные камни и батоны хлеба. Эту шутку Провоторов знал, и реакцию на нее окружающих было легко предугадать: все весело смеются и обсуждают другие не менее забавные, по мнению столичных обывателей, особенности питерской лексики, это сейчас модно в Москве. В Питере действительно говорят не так, как в столице. Но почему никого не интересовали особенности уральского говора в те времена, когда президентом страны был выходец из деревни Будки?

«Раньше Итальянская улица в Питере называлась улицей Ракова. Там находится торговый пассаж, пародия на московский ГУМ. У пассажа два входа: главный с Невского проспекта и задний – с той самой улицы, – веселил компанию коллег все тот же острослов. – В советское время в пассаже иногда давали какой-нибудь дефицит, а ленинградцы не знали, который из входов откроют первым, и с раннего утра на всякий случай выстраивались в две очереди – на Невском и на улице Ракова. И вот когда покупателей запускали с заднего входа, бабульки из очереди бежали по проспекту с авоськами и кричали: «С Ракова дают! Сракова дают! Сракова дают!»

Все хохочут, возражать и спорить в такой ситуации бессмысленно. Вот еще одно питерское словечко, которое Провоторов мысленно примерял к любителям пошлых шуток про Питер, – «быдло». Впрочем, эти же любители языкознания говорят «осужденный» и «возбуждено» с ударением на «у», а когда им, не дай бог, приходится выступать перед телекамерами, бекают, мекают и вообще производят впечатление больных дислексией.

Провоторов вспомнил «дело ЮКОСа». Ну да, что там ни говори, это дело стало почти полным провалом прокуратуры. И не потому, что не удалось собрать доказательства вины подсудимых, а потому, что прокурорам оказалось не под силу убедить общество в своей правоте. Люди были поражены корявыми, сбивчивыми речами обвинителей, которые выглядели и говорили как двенадцатилетние двоечники у доски. На этом фоне гладкие речи адвокатов казались просто верхом совершенства, а сами адвокаты – чуть ли не гениями и воплощением справедливости. А ведь доказательственная база, собранная прокуратурой, была очень сильной, и справедливость была на ее стороне.

Обидно. Телевидение сыграло с прокурорами злую шутку.

Провоторов, понятное дело, не любил журналистов, которые выставили его коллег на посмешище, но ведь надо же признать, что адвокатов-то выставить на посмешище им не удалось…

Наверное, вдруг подумал Провоторов, разница между адвокатами и прокурорами такая же, как между частными фирмами, которые вынуждены каждый день доказывать свою эффективность, и неповоротливыми госпредприятиями, которые до сих пор видят только одного покупателя – Кремль. А какой из Кремля покупатель?..

Впрочем, московские коллеги хоть и посмеивались над питерскими словечками и обычаями, но грань не переступали. К Провоторову присматривались – кто открыто, кто исподтишка. Коллеги пытались понять, чем этот провинциал так угодил начальству? Почему этого совершенно серого с виду человека вдруг выдернули из безвестности и пригласили в Москву? Все сходились на том, что Провоторов учился на юрфаке Лениградского университета, а сейчас одного этого факта достаточно, чтобы сделать карьеру.

Понятное дело, в те времена, когда Провоторов учился на юрфаке ЛГУ, никто и не подозревал, чем по прошествии лет станет для страны Питер и до каких чиновничьих высот поднимутся выпускники этого факультета. Карьера самого известного его выпускника, ныне первого лица государства, тогда только начиналась. А если сверять жизненные вехи Провоторова с датами, указанными в официальной биографии президента страны, то когда Провоторов писал дипломную работу по криминалистике, президент уже работал в советской разведке. Вот он был коренным питерцем.

А кто такие коренные питерцы, Провоторов знал. Они встречались среди университетские преподавателей, сослуживцев, подследственных и свидетелей. Однако так же хорошо он знал, что коренных ленинградцев в Питере было мало, так же как в Москве – коренных москвичей.

В питерской прокуратуре местных почти не было, потому что каждый начальник считал за правило брать на работу земляков, однокурсников, родственников, однокурсников земляков родственников или родственников чьих-то земляков. Прокурора Питера назначали из Москвы, а столичная кадровая политика в свою очередь основывалась на принципах местничества и непотизма и зачастую прямо зависела от того, откуда родом нынешнее руководство Генпрокуратуры. К слову, в России на госслужбу всегда попадали именно таким образом, исключения были редки – к ним относился Провоторов: у него не было протекции ни в Питере, ни в Москве. Но такие люди, как он, тоже были нужны, иначе работать было бы некому.

Так вот, эти самые коренные ленинградцы были вымирающим классом, людьми пожилыми, которые ностальгировали по советскому прошлому и съедали «булку» до последней крошки, как блокадный паек. А назойливый весельчак в столовой никак не мог сойти за коренного москвича хотя бы потому, что говорил как деревенский: так гэкают и растягивают гласные где-нибудь на юге, например, в Ростовской губернии.

Вообще же все эти разговоры о коренных москвичах и питерцах часто его смешили: «В конце концов питерским губернатором назначили хохлушку. Никто сейчас и не вспоминает, что на самом деле она из Харькова. Она и сама об этом забыла, судя по всему. А московский мэр – сын тверского плотника и башкирской крестьянки – считает себя коренным москвичом. Почему бы и нет?»

Телефонный звонок вернул следователя к реальности. Звонил старый дисковый аппарат, который стоял на подоконнике. На столе места для телефона не оставалось, он был завален бумагами. Вообще все свободное пространство в кабинете занимали папки с делами, они лежали на полу, на сейфе и на шкафу.

- Владимир Андреевич? Это Лукин. За вами с Большой Дмитровки выехала машина. Юрий Станиславович ждет вас. Ауди – 020.

Лукин был помощником заместителя генерального прокурора – Серебрякова, самого авторитетного, влиятельного и опасного человека в Генеральной прокуратуре, который вот уже почти два года опекал следственную бригаду Провторова.

- Есть, выхожу, – ответил Провоторов.

Это военное словцо – «есть» – любили ввернуть не только люди в погонах, им заканчивали телефонные разговоры и многие чиновники.

Он положил в портфель толстую папку-скоросшиватель, пристегнул галстук на резинке, надел синий прокурорский китель с полковничьими погонами и фуражку. Провел ладонью по пуговицам – все ли застегнуты – и приложил указательный палец к козырьку фуражки, проверяя, ровно ли сидит. Палец должен был оказаться точно посередине козырька – на одной линии с носом. Так делал и отец, собираясь на службу.

Странно, однако, что за ним отправили служебную машину заместителя генерального прокурора Серебрякова. Странно и то, что Лукин позвонил не на сотовый, а по городскому телефону. Но Провоторов давно взял за правило ничему не удивляться. «Что ж, тем лучше. Своим ходом добирался бы минут сорок, а на спецтранспорте с мигалкой долечу за пять минут. Похоже, что-то срочное». Жаль, что его не предупредили заранее, не успел подготовиться к докладу, придется формулировать на ходу. А импровизация не была его сильной стороной.

Провоторов вышел из кабинета, запер дверь на ключ и пошел к лифту, на ходу проверяя сотовый телефон, работает ли. Все в порядке. В душе опять всколыхнулась неясная тревога, он шепотом чертыхнулся – бежавшая по коридору длинноногая блондинка из пресс-службы удивленно посмотрела ему вслед.

У первого заместителя генпрокурора Серебрякова Провоторов был два года назад, в тот самый день, когда прибыл в Москву в командировку. Его только что назначили руководителем следственной группы по делу о контрабанде мебели в торговом центре «Грандис», оставив в штате питерской прокуратуры.

Серебряков сидел тогда в своем огромном полутемном кабинете за большим Т-образным столом, погруженный в изучение каких-то бумаг, и даже не взглянул на Провоторова. Выслушав короткий рапорт, сказал лишь, что раз в месяц ждет подробного отчета о ходе расследования.

А через три месяца, когда Провоторов отправил Серебрякову на согласование постановление об аресте одного из обвиняемых и пачку других документов, замгенпрокурора позвонил ему на сотовый. В голосе Серебрякова Провоторов уловил, как ему показалось, нотки доброжелательности, замгенпрокурора похвалил за работу.

Но это, конечно, ничего не значило. Всем было известно, что настроение у замгенпрокурора меняется по нескольку раз в день. Коллеги много рассказывали о патологической мстительности, коварстве и грубости Серебрякова, который в гневе не выбирал выражений и без стеснения крыл подчиненных матом. Говорили и о том, что он не любит церемониться с неудачниками. Серебряков не раздумывая поставит крест и на карьере Провоторова, как делал это много раз с другими. Причем сделает это с садистским наслаждением – только дай повод.

Провоторов, конечно же, не был рядовым следователем. Его вызвали в Москву и поручили руководить расследованием дела «Грандиса» по высочайшему повелению. В газетах писали, что к назначению Провоторова имел отношение сам президент. Руководителем следственной группы назначили человека, которого нельзя было заподозрить в связях, к примеру, с противоборствующими олигархическими группировками, с «тамбовскими» или «солнцевскими».

О заместителе начальника отдела по расследованию особо важных дел прокуратуры Петербурга Владимире Провоторове в Москве никто вообще ничего не знал.

Было известно, впрочем, что среди питерских коллег ходили легенды о педантичности и работоспособности неподкупного Провоторова. В газетах писали также, что это хитрый тактический ход и что Провоторов якобы приходится родственником кому-то из высокопоставленных питерских в Москве. Последнее было полной чепухой, но даже такие слухи накладывали на следователя большую ответственность.

А о риске он не забывал ни на минуту, понимая, что в случае неудачи падение может стать чертовски болезненным, сокрушительным. Уж об этом позаботятся – и не только Серебряков. Прецедент был: его предшественника, следователя Следственного комитета при МВД Белякова, не позволив даже завершить расследование дела «Грандиса», отдали под суд за превышение должностных полномочий, и он чудом отделался условным сроком. Так что дело было горячее – обжечься можно было на всю жизнь.

Он вскоре привык ко всему – к шепоткам за спиной, к постоянному напряжению, даже к топтунам, которые издали пасли его. Поначалу слежка его возмущала, но начальство было настроено однозначно: «Следят не за тобой, а за теми, кто может следить за тобой. Это в твоих интересах и в интересах дела». Провоторов смирился с неприметными людьми, которые ходили за ним с утра до вечера. И он, конечно, не верил в то, что эти люди следят только за теми, кто может следить за ним. Следили еще и за ним, это он прекрасно понимал, собирали возможный компромат – на всякий случай. Вдруг следователь, например, клюнет на взятку? Да и вообще, мало ли как дела повернутся…

Каждое утро, проснувшись и еще лежа в постели, Провоторов мысленно готовил себя к самому худшему, но ничего плохого пока не происходило.

Два года назад прокурор Петербурга Ненароков напутствовал Провоторова перед командировкой в Москву: «Это дело государственой важности, Володя. Враги хотят замарать им президента, его друзей и Питер. Ты умеешь работать, ты один из наших лучших следователей, поэтому дело поручили тебе. Вкратце поясняю задачу: ты должен сделать так, чтобы, когда передашь дело в московский райсуд, там не было упоминаний об уважаемых в Питере людях. Тебе скажут, кто эти люди. И никаких упоминаний о Северо-Западном таможенном управлении».

Провоторов сухо заметил, что любой студент-первокурсник знает о принципе подсудности: уголовное дело должен рассматривать тот суд, в территориальной юрисдикции которого было совершено преступление.

Накануне он успел прочитать справку о деле «Грандиса». В справке указывалось, что контрабандный товар пересек таможенную границу в Петербурге. Вот следователь и сказал начальнику, что по всем признакам дело должно быть передано в суд Кировского района Петербурга, где располагалось Северо-западное таможенное управление.

Ненароков нахмурился: «Ты этого не говорил, я этого не слышал, Володя. Ты не хуже меня знаешь, что жизнь сложнее наших о ней представлений, а закон никогда не поспевает за жизнью. И ты уже не в том звании, чтобы не учитывать государственных интересов. Вот и нечего выё… В Москве поступишь в распоряжение самого Серебрякова. Вводные по ходу дела будешь получать от него лично. Если справишься, получишь все, что пожелаешь. Я в тебе уверен», – хмуро завершил напутствие Ненароков.

Вернувшись к себе в кабинет, Провоторов снова открыл тонкую папочку с инофрмационными материалами о таможне и деле «Грандиса».

К середине 90-х годов в России практически не осталось компаний-импортеров, которые не искали бы способов уклонения от уплаты таможенных пошлин в полном объеме. Объяснялось это просто: импорт товаров народного потребления как таковой лишился бы коммерческого смысла, согласись бизнесмены на предложенные государством правила игры. Трудно сказать, какими соображениями руководствовались таможенные чиновники, вводя новые правила и инструкции, но, как рассказывают ветераны российского бизнеса, результат был достигнут впечатляющий: таможенники вынудили коммерсантов перейти на «серые» и «черные» схемы импорта.

Еще 23 ноября 1999 года председатель Государственной думы написал главе правительства на официальном бланке следующее письмо, помеченное исходящим №1.1-01423:

«Таможенный комитет Российской Федерации готовит предложения по совершенствованию таможенной политики. В связи с этим прошу Вас ознакомиться с точкой зрения российский предпринимателей, озабоченных «черным» и «серым» бизнесом при растаможке импортной мебели. Огромные деньги уходят из государственного кармана.

Начиная с 1992 года, импорт готовой мебели и частей мебели в Россию был огромным, так как таможенные пошлины составляли с начала 1992 года 5% от стоимости товара. Далее, начиная с 1993 года, пошлины были повышены до 15%, потом до 20% от стоимости. Многие коммерсанты работали на депозите по таможенным платежам, это было выгодно: по приходу груза просто списывались платежи, и не было проблем. Например, машина румынской мебели со спальнями (средний класс) стоила $12000-15000 + $3000 (20% пошлина), итого — $18000 за 12-15 комплектов, что за один комплект составляет примерно $1200.

Мы приводим пример не случайно, далее будет понятно почему.

В такой геометрической прогрессии начали повышаться пошлины и цены. Далее был введен в 1993-1994 годах НДС (Приказ №94 от 11.03.94), который взимался уже со стоимости + таможенные сборы + таможенная пошлина, что равнялось такой формуле:

Цена товара на фабрике	Стоимость транзита	20% пошлина	Итого	НДС 20%	За комплект
$1000	$20	$204	$1224	$244	$1468

Надо заметить, что эта пошлина и НДС увеличили себестоимость товара на 50%. Приблизительно с конца 1995 года – начала 1996 года была введена запретительная пошлина на мебель и комплектующие детали (Приказ №258 от 26.04.96), которая не вписывалась ни в какие понятия бизнеса. Это привело к резкому снижению импорта мебели и к увеличению «черного», «серого» импорта. Например, новая пошлина составила 2 экю ($2,34) за 1 кг веса + НДС 20%».

Озабоченность спикера нижней палаты парламента ситуацией вокруг абсурдных таможенных пошлин была вполне обоснованна. Очевидно также, что в качестве примера он мог бы привести любые другие импортные товары, от которых, несмотря на все таможенные препоны, ломились полки российских магазинов и которыми были забиты склады. Но мебель была выбрана не случайно.

В одной деловой газете был напечатан монолог бизнесмена, который на условиях анонимности рассказал типичную для мебельного бизнеса историю:

«В середине 1990-х в Москве открылось очень много мебельных магазинов, и не случайно. Профитность этого бизнеса была высокой. Продавая мебель, предприниматели делали несколько цен, но пошлины и налоги никто не платил. В 1996 году ко мне пришел человек, который предложил вложить деньги в мебельный бизнес и получать за месяц 100% прибыли. Мне стало интересно, и я вложил деньги.

Оказалось, что таможню почти никто не платит, а мебель ввозили даже под видом шарикоподшипников. Так было более десяти лет назад, не изменилась ситуация и сегодня, хотя профитность мебельного бизнеса уже не та – рынок слишком насыщен. «Белого» завоза мебели не было и нет, у импортеров свои таможенные брокеры и свои таможни. Теоретически в страну можно ввезти что угодно. Подумайте сами, таможенник уже получил от импортера свои деньги, будет ли он вскрывать контейнер и проверять, что в нем».

Вокруг Государственного таможенного комитета началась настоящая война, противоборствующие стороны задействовали прессу и тяжелую артиллерию в лице все того же спикера Госдумы и даже высших должностных лиц генпрокуратуры, инициировавших проверки таможенных органов. В ходе этих проверок выяснилось, что к таможенным правонарушениям могут быть причастны высокопоставленные сотрудники правоохранительных органов и спецслужб. Добытые генпрокуратурой сведения могли бы стать поводом для возбуждения десятков уголовных дел, но были возбуждены только два, хотя и очень громких: дело о контрабанде китайского ширпотреба, к которому оказались причастны большие начальники из ФСБ, впоследствие уволенные, и так называемое дело «Грандиса».

Скандал дорого обошелся тогдашнему руководству таможенного комитета. Его главу, к примеру, вскоре освободили от должности и сослали на дипломатическую работу в одну из небольших стран юга Европы, которую российские туристы любят за разумные цены, дешевое вино, морепродукты и безмятежность.

Девяти фигурантам дела «Грандиса», среди которых были владелец торгового центра Сергей Хомяков и сотрудники афиллированных компаний, предъявили обвинения в контрабанде и фальсификации документов. Весной 200… года Хомякова и еще троих человек арестовали и поместили в СИЗО, в отношении остальных следствие ограничилось подписками о невыезде. Хомякову и сотоварищи инкриминировали организацию в торговом центре «Грандис» торговли контрабандной мебелью, хотя эта мебель ввозилась компаниями, арендовавшими площади в торговом комплексе, а вовсе не самим Хомяковым. Арендаторы напрямую не были связаны с Хомяковым.

Когда Провоторов только начал знакомиться с делом «Грандиса», в глаза ему бросилось множество несуразностей, причем обнаружить их мог бы даже начинающий юрист. Например, следствие велось в Москве, хотя должно было бы проводиться в Петербурге, где контрабандная мебель пересекла таможенную границу. Если преступление совершено в Питере, то там, согласно закону, оно и должно быть расследовано. При этом среди подозреваемых и обвиняемых не оказалось ни одного сотрудника Северо-Западного таможенного управления, ни одного питерского таможенника, к прямым обязанностям которых относится борьба с контрабандой и обеспечение уплаты импортерами всех предусмотренных законом таможенных сборов.

Изъятая в рамках следствия мебель, а это сотни контейнеров, была увезена в неизвестном направлении, и никто не мог сказать, что стало с дорогостоящими гарнитурами и изысканными аксессуарами из Италии, Франции и Испании.

Интересно и то, что торговый центр «Грандис» продолжал исправно функционировать и даже проводил рекламные компании на телевидении. А тем временем Хомяков заявлял на судебных заседаниях и в многочисленных письменных обращениях в СМИ и к чиновникам из камеры СИЗО (он передавал их через своих адвокатов), что его дело – это тот самый ларчик, который просто открывается: его недруги ловко воспользоваться ситуацией, чтобы присвоить «Грандис» и немалую прибыль, которую приносил этот крупнейший в Европе мебельный торговый центр. И это было похоже на правду. Пресса – опять эта пресса! – подхватила эту версию и всячески ее муссировала.

Провоторов не очень хорошо понимал, почему это незначительное по всем признакам дело так интересует больших людей, да и, сказать по правде, не хотел понимать.

Семь лет назад дело «Грандиса» было возбуждено в первый раз, но вскоре закрыто. Через четыре года замгенпрокурора Серебряков подписал постановление о повторном возбуждении дела, и за два года работы Провоторов и его подчиненные установили, что контрабанда в «Грандисе» нанесла государству ущерб на 500 тысяч долларов США, а такая сумма по нынешним временам не потрясала воображение. Именно столько – 500 тысяч долларов – импортеры мебели из «Грандиса» не доплатили таможенных пошлин в бюджет страны. Если разделить полмиллиона долларов на девятерых обвиняемых, получалось всего по 56 тысяч долларов на человека. Это, конечно, огромные деньги для владельца стареньких «жигулей», отдыхающего каждое лето в Анапе, но не для тех, кто на собственном самолете летает загорать во Флориду. Еще на одно «дело ЮКОСа» вся эта история явно не тянула. Вменить подследственным в вину сокрытие от государства большей суммы при всем рвении и желании – ну никак не получилось бы. Не было ее, этой самой суммы.

Прошлым летом в поисках следов дела «Грандиса» Провоторов летал в командировку в Уругвай, где была зарегистрирована одна из фирм, обвинявшихся в контрабанде мебелью.

Учредителя найти не удалось – по указанному в документах адресу находились трущобы, в которых проживали просто-таки фольклорные бродяги и нищие. Покосившиеся лачуги из кривых досок, мухи, тощие поросята, голодные псы, громкая музыка, мальчишки, мечтающие стать бандитами или футболистами, и девчонки, мечтающие выйти замуж за бандитов или футболистов…

Уругвайские коллеги долго пытались вытянуть из этих людей хоть какую-нибудь информацию, но те не ответили ни на один из их вопросов, потому что, похоже, и впрямь ничего не знали.

Через неделю томительного ожидания и вынужденного безделья в Монтевидео – из гостиницы можно было выйти только вечером, когда спадала жара, но в это время улицы заполоняли бандиты и проститутки, – в одном из банков ему по ходатайству местной прокуратуры предоставили информацию о состоянии счета фирмы-однодневки. Велико же было разочарование Провоторова, когда он наконец получил справку. В ней говорилось, что на счете фирмы всего 20 долларов и 45 центов. Поездка оказалась абсолютно бессмысленной. Впрочем, когда бы еще Провоторов побывал в Южной Америке за казенный счет?

У руководителя следственной бригады по делу «Грандиса» вообще был карт-бланш на любые предусмотренные законом следственные действия, даже на такие затратные, как обошедшаяся в астрономическую сумму двухнедельная командировка в Уругвай. А до того была еще и поездка в Германию, тоже безрезультатная: пустой счет, фальшивый адрес. В планах была и командировка в США, но и на ее результаты следователь особенно не рассчитывал.

В конце концов, утешал он себя с усмешкой, не в России придумали все эти офшорные схемы, подставные фирмы и прочие способы ухода от налогообложения – русские бизнесмены лишь воспользовались богатым мировым опытом. И, кстати, разве это не свидетельствует о том, что Россия перестает быть тоталитарным государством, в котором власть узурпирует даже право на преступление?

Готовность скупого начальства тратить деньги налогоплательщиков на загранкомандировки и вообще вся эта странная возня вокруг дела «Грандиса», конечно же, имели объяснение. Но Провоторов никогда не задавал лишних вопросов, предпочитая ждать, когда ответы появятся сами. Он знал об этом свойстве каверзных вопросов – ответы на них либо приходят сами, либо никогда.

Он играл и будет играть по правилам, иначе система просто сожрет его. Он понимал, хотя прямо ему об этом никто пока и не говорил, что обвиняемые по делу «Грандиса» должны получить сроки и сесть в тюрьму. Значит, получат и сядут. Сколько бы они ни украли, если вообще что-то украли.

Студентом Провоторов много размышлял об очевидных противоречиях между теорией и правоприменительной практикой. Вопросы, которые он тогда задавал преподавателям на лекциях и семинарах, казались ему сейчас до смешного наивными. Его идеалистические представления о правосудии и справедливом наказании окончательно развеялись на стажировке в районной прокуратуре, куда его направили после второго курса. За два месяца стажировки он понял, что в советской, а теперь и в российской действительности наказание чаще всего назначает не суд.

Когда-то, на заре советской власти, судьи должны были руководствоваться при вынесении приговоров так называемым пролетарским правосознанием. То есть рабочий, пойманный на воровстве, заслуживал порицания, а буржуй – расстрела. Позднее, когда времена настали травоядные, на смену пролетарскому пришло так называемое социалистическое правосознание, когда деревенского мужика за пьяную драку с соседом карали сильнее, чем, например, генерала за использование рабского труда солдат. Социалистическое правосознание вроде бы кануло в Лету. А что взамен? Судили, исходя из соображений целесообразности. Или, как выразился один беглый олигарх, «по понятиям».

В жертву этим «понятиям» приносились и принципы права, и люди. Вольно или невольно оказавшись в поле зрения правоохранительных органов, тысячи людей попадали в жернова бездушной машины следствия, годами сидели в переполненных СИЗО, невиновные вместе с ворами, убийцами и насильниками, здоровые — с больными туберкулезом, гепатитом и СПИДом. Что это, если не наказание и не пытка? Нужны ли суды, если даже следователь Провоторов одним росчерком пера может отправить подследственного в пыточную камеру? Он много раз делал это и еще неоднократно сделает, таковы правила игры. Правосудие продиктовано не справедливостью, а целесообразностью, это Провоторов понял давно и усвоил твердо.

(Продолжение)

Глава 2. На белой даче

«На обед я, конечно же, не успеваю, — думал Провоторов в коридоре у дверей лифта. — Ну, ничего. Вечером чего-нибудь перехвачу».

Он жил в гостинице, на которой не было никакой вывески. Командированные прокуроры, съезжавшиеся в Москву со всей России, называли ее «казармой». Хотя ничего казарменного там не было, кроме разве что строжайшей пропускной системы. Обслуга жалела «мальчиков», оторванных от семей и вынужденных обедать на бегу, а ужинать в полусне, и всегда держала для них наготове чай и печенье. Провоторов был в «казарме» старожилом.

Выйдя на улицу, он почувствовал, как жара обволакивает тело и проникает внутрь. Июльская сауна в Москве. Провоторов пытался сосредоточиться, отгоняя мысли, не имеющие отношения к работе. Ему всегда удавалось держать себя в руках, не обнаруживать при посторонних дурного настроения, и вот на тебе – напугал эту блондинку из пресс-службы. Вспомнилась снова красивая старуха, перекрестившая его в метро: такой взгляд был у матери, когда она крестила отца, лежавшего в гробу. Провоторов передернулся, встряхнулся, отгоняя дурные мысли, и прибавил шагу.

Черная «Ауди» уже ждала его.

Сквозь тонированные стекла таких автомобилей не видны пассажиры. Для них не существует пробок, и в исключительных ситуациях водители таких машин могут нарушать правила дорожного движения. Но исключительный случай – понятие растяжимое. Случалось, что они сбивали насмерть людей и мчались дальше. Им запрещено останавливаться, безопасность высокопоставленного пассажира важнее жизни замешкавшегося посреди дороги простого гражданина. По закону, машин со спецсигналами – с «мигалкой», стробоскопами и «крякалкой» — в стране должно быть всего несколько десятков, только у высших должностных лиц, но в одной Москве их – сотни.

А «Ауди» с флаговым номером 020, поджидавшая следователя, — это была машина Серебрякова. Автомобиль, отливавший черным лаком, как концертный рояль, стоял у главного подъезда здания Генпрокуратуры в Техническом переулке, и все видели, что машина самого Серебрякова приехала за Провоторовым.

Спешащие по своим делам сотрудники оглядывались. Провоторов спиной ощущал их заинтересованные взгляды.

Пока он шел по двору к автомобилю, с ним пару раз поздоровались коллеги, но он даже не понял, кто это был.

Подходя к «Ауди», Провоторов неожиданно замешкался: он никак не мог решить, какую дверь ему следует открыть, переднюю, чтобы сесть рядом с водителем, или заднюю, как это сделал бы человек со статусом, приличествующим такой машине. Скромность здесь ни при чем, просто в подобных ситуациях важно не только с достоинством дойти до цели, но и не испортить все в последний момент одним неловким движением. А вдруг задние двери заблокированы изнутри, думал следователь. Он будет дергать за ручку, и все поймут, что на самом деле он простофиля, который никогда не ездил спецтранспортом, а разве что в автозаке, милицейском «козле» или в допотопной «Волге» питерской прокуратуры.

Ритуалы для людей в погонах – неотъемлемая часть их жизни. Их служба не только подчинена инструкциям, но и пронизана, если можно так выразиться, инструктивным духом: расписано все – кто первым здоровается, кто кому звонит, кто где сидит, в какой туалет ходит – младший по званию знает свое место даже у писсуара. Но во всем этом нагромождении ритуальных предрассудков все-таки есть рациональное зерно: на «гражданке» ведь считается просто безнравственным, если подчиненный действует через голову непосредственного начальника, – а в мире людей в погонах этот моральный запрет закреплен уставом.

Правильное решение Провоторов принял на ходу: он потянул ручку задней двери, она легко поддалась, и на него из салона повеяло прохладой – в машине работал кондиционер.

Следователь было пригнулся, чтобы занять место на обтянутом кремовой кожей сиденье, но, заглянув в салон, замер. К такому повороту событий он точно не был готов. В полумраке салона сидели двое: в глубине у противоположной двери Серебряков и посередине — человек, которого Провоторов никогда раньше не видел.

- Владимир Андреевич, ну же, садитесь, у нас мало времени, — приветливо сказал замгенпрокурора. — Я думал, Лукин вас предупредил о том, что вы поедете не один. Ну-ну… – Серебряков снизошел до благодушно-шутливого тона. – Что это вы как барышня! У нас тут кондиционер работает. Или решили воздух на улице остудить?

Провоторов поздоровался, сел, портфель положил на колени и ухватился за него обеими руками. Он, конечно, понимал, что Лукин ничего не забыл: Серебряков хотел сделать сюрприз, сбить следователя с толку, чтобы тот чувствовал себя – хотя бы какое-то время – солдатом, столкнувшимся в самоволке с маршалом.

Машина плавно тронулась.

- Георгий Иванович, это тот самый питерский следователь по особо важным делам Владимир Андреевич Провоторов, о котором я вам рассказывал, — обратился Серебряков к второму пассажиру, и Провоторову показалось, что замгенпрокурора подмигнул. — На самом-то деле он, конечно, человек не робкого десятка. Лучше Володи в интересующем нас деле никто не разбирается, все-таки он непосредственно занимается им уже два года.

Серебряков запустил руку в портфель, лежавший рядом с ним на сиденье, достал какую-то бумагу и с невозмутимым видом протянул ее Провоторову.

- Ознакомьтесь-ка, Владимир Андреевич.

Это было письмо на гербовом бланке Федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков, адресованное президенту, генеральному прокурору и – Провоторов не поверил своим глазам – следователю по особо важным делам прокуратуры Санкт-Петербурга и Ленинградской области старшему советнику юстиции В. А. Провоторову.

Он углубился в чтение.

«Настоящим довожу до вашего сведения, что в результате проведенных сотрудниками ФСКН оперативно-следственных мероприятий в рамках расследования дела N (тут стоял номер дела «Грандиса») выявлены каналы поставок на территорию Российской Федерации тяжелого наркотика (кокаина) через порты Санкт-Петербурга и Архангельска. В ходе допроса сотрудниками ФСКН обвиняемого по делу N Козенко получена информация о лицах, причастных к контрабанде наркотиков, выявлены и ликвидированы каналы их распространения. Прошу учесть эти обстоятельства при расследовании дела N Генеральной прокуратурой РФ.

Начальник Управления оперативного обеспечения ФСКН, генерал-лейтенант Анатолий Бульбаш».

Следователь перечитал письмо еще раз. На нем стояла дата… ага, это три дня назад… Он напрягся, чувствуя на себе взгляды Серебрякова и этого Георгия Ивановича, который даже на мягком сиденье автомобиля производил впечатление человека, привыкшего держать спину прямо, как учат в военных училищах. Чего же эти люди ждут от него? Какой реакции?

Провоторов не понимал, при чем тут кокаин и почему он ничего не знает о том, что люди из наркоконтроля допрашивали его подследственного Андрея Козенко. Это же, черт возьми, серьезное процессуальное нарушение. Если наркоконтролеры пошли на такое нарушение, значит, они получили команду сверху. От кого? Не от Серебрякова, это точно, и вообще не из Генпрокуратуры. И почему допрашивали именно этого Козенко?

Тридцатипятилетний Андрей Козенко всегда казался Провоторову весьма загадочным персонажем. Его роль в деле «Грандиса» была технической: он всего лишь сопровождал контейнеры с мебелью из Питера до подмосковного Нарофоминска, где находился таможенный склад временного хранения, занимался оформлением таможенных деклараций и транспортных документов. Однако, увидев Козенко на первом допросе, Провоторов сразу же понял, что человек это не простой. Уж очень уверенно и даже дерзко он держался.

За полтора года до ареста на Козенко покушались, его автомобиль попал в засаду в Подмосковье. Машину обстреляли из автомата, водитель погиб, а сам Козенко получил серьезные ранения. Едва придя в себя, он уехал лечиться в Швейцарию, где у него, как выяснилось, был собственный дом в Альпах. Обстоятельства покушения Провоторов изучал по материалам уголовного дела, следствие по которому очень быстро зашло в тупик. Формально Козенко являлся заместителем гендиректора небольшой фирмы, торговавшей авиазапчастями, и связать покушение на него с его бизнесом сыщикам так и не удалось.

Одним из наиболее вероятных мотивов покушения следствие посчитало… отсутствие такового. То есть в конце концов следователи пришли к выводу о том, что киллеры просто обознались в сумерках, приняв автомобиль Козенко за машину своей настоящей жертвы, не имевшей отношения к «Грандису» и торговле мебелью.

Провоторов тщательно изучил материалы дела. В этом и было его преимущество перед многими коллегами: никто не мог с ним сравниться по части тщательности и склонности к систематизации. Он старался ничего не упускать, и чаще всего это ему удавалось. Это всегда непросто: взгляд следователя «замыливается», много раз натыкаясь на одни и те же факты, цифры, детали. Именно это, как правило, и подводило тех, кого Владимир Провоторов с детства называл шахматистами. Это ведь только дилетантам кажется, что главное преимущество шахматиста – умение держать в голове все детали, на самом деле шахматисты строят свои комбинации, опираясь на перспективные фигуры и принося им в жертву второстепенные. А именно они, второстепенные, и могут оказаться решающими. Для настоящего же следователя все пешки – ферзи.

Впрочем, изучая материалы следствия, Провоторову не пришлось особенно напрягаться, чтобы обнаружить множество нестыковок и явных ошибок. Кто-то очень хотел, чтобы дело о покушении на Козенко не раскрыли, и, судя по всему, этого с успехом добился. Смерть водителя и тежелые ранения Козенко списали на техническую ошибку киллеров. Одна несуразность наезжала на другую. Дело завалили, но Провоторов не желал знать, кто приказал это сделать. Это его не касалось. Он догадывался, восстанавливая в памяти странное поведение Козенко, что в подобных ситуациях речь, как правило, идет об обстоятельствах, детали которых не относятся к компетенции прокуратуры. Тут была какая-то другая игра, и поиск нитей, ведущих к Козенко, мог вывести прокуратуру на такие вершины, тень которых, может быть, накрывает всю страну.

Андрей Козенко был не единственным загадочным персонажем, связанным с делом «Грандиса». Два года назад ФСКН оперативно обеспечивала следствие – это была обычная практика: «на побегушках» у прокуратуры – в полном соответствии с законом – в интересах дела могли оказаться оперативники МВД, ФСБ и каких угодно спецслужб, располагающих необходимыми ресурсами. Наркоконтролеры прослушивали телефоны, просматривали электронные письма и вели наружное наблюдение за подозреваемыми, ведь в управлении генерала Бульбаша – самое современное оборудование и профессионалы с опытом работы в ФСБ.

В следственную группу по делу «Грандиса» входил подполковник Остапченко из ФСКН, которого, правда, вскоре отозвали, а Провоторов даже не успел с ним толком познакомиться. Но и первого впечатления было достаточно, чтобы понять: Остапченко не был обычным сыщиком. Он был похож скорее на разбогатевшего наркодилера: черный джип, дорогой костюм, дешевое высокомерие и быстрый оценивающий взгляд. Рассказывали, что Остапченко когда-то работал под прикрытием, а потом его перевели на штабную работу.

В следственной группе Провоторова подполковник Остапченко должен был отвечать за взаимодействие с оперативниками ФСКН. А теперь выясняется, что никакого взаимодействия и не было, каждый сам за себя: ФСКН разрабывала свою линию, кокаин, делая вид, что помогает расследовать контрабанду мебели. Хотя, если следовать закону, эти оперативники могли действовать только с санкции руководителя следственной группы, то есть Провоторова, и только в интересах дела. Они и действовали – в интересах своего дела. И допрашивали Козенко опять же без ведома прокурора. Ну недаром же Остапченко не понравился Провоторову с первого взгляда.

Он оторвал взгляд от бумаги и посмотрел на Серебрякова, который с любопытством наблюдал за подчиненным. Как энтомолог за букашкой.

- Ничего не понимаю, Юрий Станиславович, – проговорил Провоторов. – Могу сказать только вот что…

Он сделал паузу.

Так, значит, эти парни из ФСКН накопали в деле – если все это не блеф – свой кокаин, а он, опытный следователь, руководитель следственной бригады Генеральной прокуратуры, ни сном ни духом не знал об этих чертовых наркотиках, потому что в материалах дела на них и намека не было. Вот, значит, в чем штука. Вот, значит, почему вокруг этого заурядного мебельного дела такая свистопляска. Наркотики. В таких случаях говорят: как гром среди ясного неба. И все встает с ног на голову. В таких случаях ищут крайнего. Разумеется, крайний – он, старший советник юстиции Провоторов, который вдобавок еще и не заметил, как ребята из ФСКН обвели его вокруг пальца. Так что же, командировка закончена? На минуту он представил себе возвращение в Питер и свидание с прокурором Ненароковым. Н-да… Но почему так спокоен Серебряков? Или у начальства свои виды на перспективы этого дела? Какие же? Снять Провоторова с этого дела легче легкого, но это может вызвать вопросы: за что же отстранен следователь, назначенный на дело по высочайшей воле? Так что же задумал Серебряков?

- Ну что я могу сказать, Юрий Станиславович… – Провторов потер висок указательным пальцем. – У меня пятьсот тридцать один том материалов, и там нет ни слова о наркотиках. Обвиняемые уже знакомятся с делом, и через пару месяцев мы готовы передавать его в суд. – Провоторов говорил медленно, тщательно подбирая слова. – Наркотики, понятно, это новая квалификация, поскольку сейчас в деле только контрабанда и подделка документов. Если речь идет о переквалификации дела, то необходимо менять и план следствия. Мне нужен хотя бы один день, чтобы представить конекретные предложения на этот счет. – Он решил сымпровизировать, хотя и понимал, что Серебрякова на мякине не проведешь: – Ну а пока можно поручить кому-нибудь из моих ребят встретиться в «Матросской тишине» с Козенко и…

Он запнулся.

Серебряков широко улыбнулся и хлопнул следователя по плечу своей толстенной ручищей.

- Во-первых, Володя, Козенко уже нет в «Матросской тишине», он в специзоляторе ФСБ в Лефортово, а, может быть, еще где-то, у меня пока нет точной информации по этому поводу. Коллеги из смежного ведомства его от нас спрятали. – Серебряков коротко хохотнул, хотя ничего смешного во всем происходящем Провоторов не находил. – А, во-вторых, не волнуйтесь вы так. В этом нет вашей вины, и все это знают, а тем, кто не знает, я объясню. Мы пригласили вас потому, что хотим вместе с вами найти выход из весьма и весьма неприятной ситуации. Для многих очень неприятной, – с нажимом проговорил он. – Кстати, познакомьтесь. – Он повернулся к мужчине, который всю дорогу сохранял молчание. – Прошу любить и жаловать: Георгий Иванович Абрамов, заместитель руководителя администрации президента Российской Федерации, так сказать, не последний человек в стране.

Серебряков с Абрамовым весело переглянулись.

- Эта бумага не на одного вас, Володя, произвела шокирующее впечатление, поверьте, – уже серьезно продолжал Серебряков. – Кое-кто многое отдал бы, чтобы ее не было. Вы человек, от которого в деле «Грандиса» многое зависит, и мы решили пригласить вас и посоветоваться… Ну, что там, Сергей? Почему стоим? — раздраженно бросил он сидевшему рядом с водителем громиле, которого Провоторов сначала и не заметил. На громиле, впрочем, был хороший костюм. Ну да, Серебрякову полагается охрана, и странно еще, что за ними не следует экскорт. А может, и следует, только не выпендривается.

- Тут пробка, Юрий Станиславович. Скоро будем.

Провоторов наконец вздохнул с облегчением и в первый раз за всю поездку посмотрел в окно: слева была Триумфальная арка, еще левее и чуть впереди виднелся церетелевский Победоносец, гигантский мотыль на булавке, а в трех минутах езды справа — поворот на Рублевское шоссе.

Сверкая синими проблесками спецмаячка, ослепляя вспышками стробоскопов и оглушая звуками, противными человеческому слуху, они неслись вперед по разделительной линии. Слева и справа машины почти не двигались. «Сплошная двойная, — промелькнуло в голове у Провоторова. — По закону — лишение водительских прав».

Он как бы случайно обернулся – за ними почти впритык следовал джип с тонированными стеклами. Джип как джип. Шел по сплошной разделительной, ничуть не выпендриваясь.

Чуть слышно рокоча двухсотпятидесятисильным четырехлитровым двигателем, «Ауди» стремительно пронеслась через КПП, где чудом успели поднять шлагбаум, свернула направо, въехала в ворота и плавно остановилась.

Провоторов не знал, как называется это место, но находилось оно, скорее всего, в городской черте, потому что их свободный полет по Рублевке занял от силы десять минут.

Машина стояла на площадке перед пастельно-голубым двухэтажным домом с белым портиком и белыми колоннами в стиле сталинского классицизма. Так выглядели партийные дачи, которые когда-то показывали в постперестроечных детективах про исчезнувшее «золото партии».

По этой аллее, уходящей далеко в сосновый лес, мог бы прогуливаться Брежнев, а вместо «Ауди» здесь должен был стоять черный правительственный «ЗИЛ», весивший пять с половиной тонн и защищенный от любого стрелкового оружия броней Б-7. Провоторов где-то читал, что в советских правительственных лимузинах была зашита бронекапсула, и до сих пор такая бронекапсула, подарок из Москвы, зашита в «линокольне», на котором ездит президент США.

Шумели высокие сосны, садовник в спецовке окапывал цветы на клумбе.

- Прошу вас, господа, чувствуйте себя как дома, — с улыбкой сказал Серебряков, жестом показав в сторону крыльца. — Проходите. Поговорим о делах в моем кабинете.

Китель был тесен огромному Серебрякову, похожему на председателя колхоза старых времен, который держал хозяйство в кулаке, умел и на гармошке сыграть, и стакан водки выпить не морщась, и пьяному трактористу съездить по личности, чтоб «уважение не забывал». Серебряков напоминал здоровенных горластых актеров вроде Бориса Андреева и любил подчеркнуть, что он тоже – «родом из народа». Выступая однажды в телевизионном ток-шоу, замгенпрокурора с гордостью заявил, что он «махровый государственник и махровый русский мужик». Но верилось в это почему-то с большим трудом. Хотя «махровый» – да, это про него.

Все трое двинулись к дверям, поднялись по ступенькам, Серебряков с Абрамовым впереди, Провоторов – на полшага сзади. Охранник Серебрякова, Сергей, придержал дверь, пока хозяева входили в дом.

- Принесите чаю и чего-нибудь легкого перекусить ко мне в кабинет, — бросил Серебряков немолодой женщине в сером, встречавшей гостей в прихожей.

Комната замгенпрокурора в загородном доме выглядела гораздо уютнее его рабочего кабинета в здании Генпрокуратуры на Большой Дмитровке: мебель из красного дерева, большой письменный стол, кожаный диван и кожаные кресла.

- Устраивайтесь поудобнее, господа, нам предстоит долгий разговор, — сказал Серебряков, доставая из стенного шкафа бутылку и три пузатых бокала. — Ситуация, скажу я вам, Володя, весьма сложная. Георгий Иванович сейчас вам все расскажет.

Абрамов расположился в глубоком кресле, закинул ногу на ногу, и жестом пригласил Провоторова сесть рядом. Следователь присел на диван, Серебряков тем временем поставил перед ним и Абрамовым по бокалу с коньяком.

- То, что вы узнали про наркотики, Володя. правда, – заговорил Абрамов. – Но до определенного момента нам удавалось делать так, чтобы сор не выносили из избы. Вы лучше других понимаете, что говорить о каких-то серьезных проступках со стороны обвиняемых по делу «Грандиса» можно лишь в том случае, если, так сказать, свободно интерпретировать доказательства, которые добыло следствие. Допустим, что ваши подопечные невиновны. Закроем дело во второй раз? Или сведем все к тому, чтобы обвинемых оправдали или приговорили условно? Но это уже почти невозможно, то есть – абсолютно невозможно. Маховик запущен и инерция слишком велика, — говорил Абрамов, искоса, но внимательно поглядывая на Провторова. — Когда вы ездили в Уругвай, вы ближе всего подобрались к истине, Володя, но не расстраивайтесь, там вы все равно ничего не нашли бы. Торговля наркотиками это очень серьезный бизнес, которым очень серьезные люди занимаются всю жизнь. Это вам не румынскую мебель или телевизоры «Фунай» возить. В Южной Америке торговля наркотиками семейное дело, которое передают по наследству. Несчастные двадцать долларов, которые вы нашли в банке на счете той компании, – это единственный и ничего не значащий след, который, скорее всего, остался после одной из сделок. Но надо отдать вам должное. Чтобы найти даже такой след, надо быть упорным сыщиком. Я видел, вы приобщили отчет о поездке в Уругвай к делу. Я ведь тоже юрист, кое-что в этом понимаю…

Постучав, в кабинет вошла женщина с подносом, поверх серого платья на ней был фартук. Абрамов замолчал. Женщина расставила на журнальном столике тарелки с закусками.

- Чай или кофе? — спросила она, чуть наклонившись к Провоторову.

Запястье ее тонкой крепкой руки было перевязано красной шерстяной ниткой. Мать Провоторова, сильно сдавшая после самоубийства мужа, тоже носила красную нитку на запястье, говорила, что помогает от боли, хотя раньше на дух не выносила всю эту белую и черную магию. Эта красная шерстяная нитка почему-то показалась Провоторову такой трогательной…

Он попросил чаю покрепче и без сахара.

- Чифирите помаленьку, Владимир Андреич? – Серебряков подмигнул. – Лимона ему принесите, Инна Сергеевна! Лимон мозги хорошо прочищает…

Инна Сергеевна с улыбкой кивнула и вышла.

Провоторов с самого начала этой неожиданной встречи пытался привести сознание в рабочее состояние, но оно предательски медлило, не поспевая за стремительно развивающимися событиями. Провоторов надеялся, что крепкий чай без сахара поможет ему очнуться. Он с удовольствием съел бы и один из тех круассанов, которые в корзинке поставили на стол прямо перед ним, но одновременно слушать, пить коньяк, чай и жевать круассан было бы сейчас рискованно. Нельзя было упускать ни одного слова. Эти люди, которые сейчас разговаривали с ним так доверительно, чуть ли не задушевно, действовали, конечно же, по плану и преследовали свои цели, пытаясь использовать питерского следователя. Он не возражал, да и выбора у него не было, но вовсе не хотел оказаться, как говорится, крайним на раздаче.

Когда прислуга удалилась, закрыв за собой дверь, Абрамов продолжил:

- Так получилось, что в этой истории с наркотиками оказались замешаны известные люди. Понимаете ли, известность накладывает на человека большую ответственность, человек перестает принадлежать самому себе. В какой-то момент таких людей начинают отождествлять с государством, с Россией, и все, что касается их, касается страны и ее безопасности. И это не какая-то абстракция, а реальность, Володя. Если то, о чем говорится в письме, которое вы видели, станет широко известно, под угрозу будет поставлен авторитет нашей страны и тех людей, которые ее олицетворяют…

Провоторов вежливо ждал, когда же этот Георгий Иванович закончит идеологическую подготовку, перестанет ходить вокруг да около и перейдет к делу.

- Ваша главная задача сейчас – сделать так, чтобы никто не понял, что происходит на самом деле. Думаю, вы уже догадываетесь, что стоит за делом «Грандиса». Но вы не знаете этих людей, и их нет среди ваших обвиняемых. Один, правда, был, но контрразведчики увели его у вас – и у нас – из-под носа. Козенко их человек, он заявил начальнику СИЗО, что является агентом спецслужб, и потребовал встречи с куратором. Если бы мы узнали об этом вовремя, они не смогли бы взять его под свою защиту.

Абрамов вздохнул, посмотрел на Серебрякова, сидевшего в кресле напротив, и продолжал:

- В течение двух лет в контейнерах с мебелью в Россию поставлялся кокаин из Южной Америки, сотни килограммов, тонны – на сотни миллионов долларов. Транзитом через средиземноморские и балтийские порты нескольких стран. Все, что писали в газетах и показывали по телевидению про азиатский трафик, про таджиков и негров, которые засовывают себе в задницы пакеты с наркотой… все это полная ерунда, мизер по сравнению с каналом, о котором говорится в письме Бульбаша. Это был основной канал поступления в страну настоящего, качественного, чистого, смертельно опасного и дорогого кокаина. Тех, кто это организовал, прикрывал, кто инспирировал кампании по дезинформации общественности в СМИ, мы обязательно накажем, но люди, руководившие этим безобразием, как я уже вам говорил, принадлежат стране, они связаны, в том числе и родственно, с очень важными персонами. С самыми важными.

- Можно сказать, что эти люди называют себя друзьями президента, – подключился к разговору Серебряков, который все это время молчал, потягивая коньяк. — Мы не можем позволить, чтобы из-за каких-то негодяев под ударом оказалась Россия, ее будущее. – Голос Серебрякова вдруг стал вкрадчивым. – У президента колоссальная поддержка в обществе, и мы не можем допустить, чтобы его начинания пошли прахом. У нас страна специфическая, многое, если не все, в ней по-прежнему зависит от личности, от человека, наделенного всей полнотой власти. Эта личность не должна быть скомпрометирована, потому что это может привести к неконтролируемым последствиям. – Он помолчал. – Сделано очень много, но это ведь только начало. Сами знаете: у нас миллионов пятьдесят народу до сих пор зубы и ботинки одной щеткой чистят… – Серебряков поморщился, как от зубной боли. – Сейчас Россия находится в состоянии шаткого равновесия, и все еще может вернуться к тому, от чего с таким трудом мы уходили. И что – все насмарку? Из-за каких-то говнюков? Из-за десятка говнюков, которые думают только о том, чтобы карманы набить? – Серебряков перевел дух. – Мы за правосудие, но против того, чтобы приносить в жертву правосудию государство и его будущее.

Серебряков выдержал паузу, глотнул из бокала – наверное, ему трудно было сдерживать себя и пить мелкими глотками. Когда он снова заговорил, тон его был сдержанным, деловым:

- Завтра вам передадут материалы из ФСКН, чтобы вы их приобщили к делу. Показания, которые дал им Козенко, и еще кое-что. Я подписал постановление о том, что дело содержит материалы, имеющие отношение к гостайне, оно засекречено, и утечки по судебным каналам исключены. Вы должны принять эти материалы и найти в них как можно больше недостатков и недоработок, чтобы в итоге и вовсе не дать им хода. Это понятно? У адвокатов вы возьмете подписки о неразглашении.

- Понятно, Юрий Станиславович.

- О кокаине никто ничего не должен узнать, – сказал Серебряков, роняя каждое слово так, словно слова были отлиты из свинца. – Повторяю, это совершенно секретная информация. Она не должна пойти дальше вас. Имейте в виду, Володя, есть люди, которые хотят прямо противоположного. Они сделают все, чтобы раздуть скандал и ударить таким образом по президенту. С ними мы разберемся. Так. Завтра с вами свяжется Лукин и назовет журналиста, с которым вам надо встретиться. Вы пригласите его на беседу и ответите на вопросы, которые он задаст. Эти вопросы согласованы, неожиданностей не будет. Все то, о чем вас спросят, вам известно и давно уже ни для кого не секрет. Расскажете об успехах следствия, о борьбе с контрабандистами и о том, как важен порядок на таможне с точки зрения наполнения бюджета страны. Нам сейчас очень нужна спланированная утечка информации. – Серебряков усмехнулся. – Надо работать с прессой, господа, работать вдумчиво и кропотливо.

Провоторов отпил из бокала. Итак, ничего страшного не произошло. Прокуратура – составная часть власти, а власть живет не в безвоздушном пространстве. Все, о чем с таким пафосом говорил Серебряков, было понятно и, наверное, разумно. По крайней мере – неизбежно в государстве, которое только-только начало очищаться от той смрадной грязи, которой полно в его истории.

Со времен Ивана Калиты до эпохи Брежнева и Горбачева власть в России была важнее денег. Петр Великий не задумывался о деньгах, которые мог бы оставить своим наследникам, и завещал им всего-навсего 800 душ в Новгородской губернии. А Сталин ругал свою дочь Светлану за то, что та требовала слишком много денег на карманные расходы, но ругал не потому, что Светлана была мотовкой, а потому, что он, Сталин, не имел никакого представления о том, сколько стоил кулек конфет. Конфеты их не интересовали. Великое государство, великая империя – вот что для них было важно. Власть была для них и смыслом жизни, и источником наслаждения. Но вот в Россию пришли деньги. Это случилось – если по большому счету – впервые в ее истории. И люди, не имевшие никакого опыта общения с деньгами, попросту свихнулись. Социальная и психологическая проблема, – а деньги всегда проблема, – стала еще и политической. И это стало такой новостью, к которой никто в России не был готов. Это Провоторов понимал. И он был готов сотрудничать с Серебряковым и Абрамовым. Возиться в дерьме – это его работа.

Но вот наркотики…

Провоторов готов был дезинформировать общество, это было не трудно, поскольку у общества не было возможности поймать его на дезинформации. Но как быть с наркотиками? Может быть, выделить дело о кокаине в отдельное производство? Выделить, засекретить и довести до конца. Тонны кокаина – это атомная бомба. Хорошо бы еще прояснить и этот вопрос, но как его сформулировать? Наверняка у Серебрякова есть план и на этот случай, но вот готов ли он его сейчас обсуждать? Абрамов сказал, что они «обязательно накажут» тех, кто организовал доставку кокаина в Россию. А поскольку этот Абрамов, как говорится, сидит на нефти и наверняка имеет с этого немалые деньги, нет оснований ему не верить. Если речь идет о людях из ближайшего окружения президента, то не исключено, что проблему решат старым советским способом – без суда: сожгут кокаин где-нибудь на базе ФСБ.

Сожгут?

Заместитель генпрокурора Серебряков мог иметь недекларированные доходы, это Провоторов допускал, но кокаин… Нефть, газ, жилищное строительство, офисная недвижимость, консалтинговые услуги или, проще говоря, лоббизм – что угодно, только не кокаин.

Килограмм чистого кокаина в России стоит около 100 тысяч долларов, на улице его продают вдвое дороже, потому что бодяжат, то есть смешивают со всякой дрянью. Уличная доза – 50-60 миллиграммов, этого хватаетт на три «дорожки» по 3-5 сантиметров. Значит, тонна кокаина – это минимум 200 миллионов долларов дохода. А в документе ФСКН говорится о тоннах…

Сожгут?

- Я думаю, Володя, вы все поняли. И почему этот разговор состоялся здесь, а не у меня на Большой Дмитровке, вы тоже поняли. – Серебряков хлопнул в ладоши. – А сейчас мы немного отвлечемся от этой неприятной темы. У нас с Георгием Ивановичем припасен для вас сюрприз.

Абрамов достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги и ключ.

- Володя, я знаю, что вы уже два года живете в Москве в полевых условиях, в гостинице, без семьи, питаетесь в столовой и все такое. А работаете за десятерых. Это не дело, — начал Абрамов. — Вот у меня ключ от квартиры, который я передаю вам вместе с ордером на нее. Вы можете хоть сегодня переселиться туда и перевезти семью из Питера. Позвоните этому человеку, он в курсе. – Абрамов достал из кармана визитную карточку. — Этот человек из управления делами президента поможет вам уладить формальности, связанные с квартирой. У нас есть возможности поощрять таких людей, как вы, и квартира это не самое большое, поверьте. По окончании этой истории, если все сложится именно так, как мы рассчитываем, вас ждут новые сюрпризы. Мы думаем о вашем карьерном росте в органах прокуратуры и о вашем переводе на работу в Москву. – Абрамов вдруг улыбнулся – похоже, он не прибегал к этому приему с детства – и добавил: – Надеюсь, вы не станете рассматривать это как попытку подкупа должностного лица.

Серебряков хохотнул и похлопал Провоторова по плечу.

- Ну вот и ладненько, – добродушно сказал он. – Заболтались мы тут, пожалуй. Скажите там – вас отвезут куда скажете.

Когда Провоторов уже взялся было за дверную ручку, Серебряков окликнул его:

- Володя, минутку! – Он заговорил деловито, и в голосе его не было и тени угрозы. – Я хочу предостеречь вас от фатальной ошибки, которую вы можете совершить. Когда вы ознакомитесь с материалами ФСКН, вам может показаться, что это хорошие ребята преследуют плохих ребят. Как в кино. Клинт, знаете ли, Иствуд и все такое. Хорошие парни гоняются за плохими и так далее. – Он поднял палец. – Запомните, Володя, в нашей истории с кокаином нет хороших ребят. Здесь все плохие и все очень опасные. Речь идет о том, что одни плохие ребята хотят прибрать к рукам наркоканал, который контролируют другие плохие ребята. Из-за этого между ними и началась война. И каждая из сторон готова пойти на все. Они ни перед чем не остановятся. Если вы совершите ошибку, вам ее не простят ни те ни другие, и тогда даже мы с Георгием Ивановичем не сможем вам помочь. – Серебряков развел руками. – Господи, да что я вам как ребенку! Вы же и сами все понимаете.

Провторов, конечно, все понимал.

В приемной он тепло попрощался с Инной Сергеевной, которая кивнула с улыбкой, поправляя прическу. Красная шерстяная нитка на ее руке показалась ему свежим порезом.

Он вышел на крыльцо, всей грудью вдохнул чистый дачный воздух. Шумели сосны, послеобеденное солнце уже не так яростно припекало.

Прощальные слова Серебрякова насчет плохих ребят опять насторожили его. Если в действительности речь идет о борьбе кланов за контроль над наркотрафиком, то все сказанное Абрамовым и Серебряковым об интересах государства и добром имени президента попросту лишено смысла. Но это могло быть сказано и с дальним прицелом – чтобы следователь не забывал, на чьей теперь он стороне. Его сделали самостоятельным участником этой опасной игры, эдаким ферзем на час, и опыт подсказывал Провоторову, что вряд ли его роль ограничится лишь сокрытием дополнительных материалов расследования и интервью. Но в игре больших людей и ферзи – пешки.

На подъездной дорожке Провоторова ждала уже другая машина, не та, на которой он приехал. Он потрогал ключ, лежавший в кармане. Вот как, оказывается, можно стать жителем нелюбимой Москвы. Ну и ну. Вот тебе и жизнь. Всюду жизнь.

Когда Провоторов вышел из кабинета, Абрамов задумчиво проговорил:

- Это его отец в девяносто первом застрелился? Генерал Провоторов?

- Его.

- Я помню, это многих тогда удивило – муж-то был кремень…

Серебряков выжидательно помалкивал.

- Этот твой… футболом не интересуется, не рыбак, не пьяница, не бабник…

- Даже не шахматист! – Серебряков хохотнул.

- То-то и оно. Говоря по правде, меня такие люди настораживают. Ты уверен, Юрий Станиславович, что мы не ошиблись? Этот твой Провоторов – тот человек?

- Тот. А уверен я только в том, что «корова» пишется через «о».

Глава 3. Новейший сонник

Беда и счастье пахнут одинаково – ортофосфорной кислотой и синтетической лавандой. Эти средства применяются для чистки унитазов, дезинфекции туалетных комнат и освежения воздуха. Именно так пахло во всех туалетах редакции. Запах, к которому Олег Подлупаев привык давным-давно. Это раньше в московских туалетах было не продохнуть от едкого духа хлорки, которую уборщицы разбрасывали совком по полу. Сейчас такого не встретишь даже в пивных на окраинах и на железнодорожных вокзалах, где туалеты когда-то были настоящими газовыми камерами.

Свет в туалете мигнул, погас и снова вспыхнул.

Олег насторожился. Что-то случилось, но что – он еще не понял. Застегнул ширинку и замер. Из соседней кабинки донесся слабый звук. Олег наклонился, чтобы нажать кнопку спуска воды, и замер, так и не коснувшись кнопки. На полу медленно растекалась черная лужа. Жидкость текла из соседней кабинки. Неяркий свет матовых ламп под потолком мягко переливался на поверхности увеличивающейся лужи. Олег готов был поспорить, что это кровь. Человеческая кровь, черт возьми. Ему стало вдруг страшно. Человеческая кровь смешивалась на полу с потеками мочи.

- Эй! – негромко позвал Олег. – С тобой там все в порядке? Мужик!

За стенкой раздался стон – протяжный, мучительный, пугающий.

Олег выскочил из кабинки и постучал в соседнюю дверь.

- Мужик! Эй, мужик!

Дверь вдруг легко открылась. Легко и неспешно, как во сне. Она открывалась легко, сама собой, но невыносимо долго, и когда она наконец распахнулась, Олег увидел незнакомого мужчину и чемодан. Сначала мужчину, а потом чемодан. Или наоборот? Да какая разница! Мужчина сидел на унитазе, уронив голову, и изо рта у него текла кровь. Густая бордовая слизь, которая стекала на пол и расползалась вокруг его ботинок. Кровь подтекала под чемодан, стоявший рядом на торце.

Добраться до мужчины можно было только одним способом – вытащив чемодан из кабинки. Когда Олег взялся за чемодан, мужчина поднял голову – лицо у него было сплошным синяком, перечеркнутым узкими солнцещитными очками, – и попытался что-то сказать, но изо рта у него вместо слов хлынула черная кровь. Поток крови, лужа черной крови, в которую упали очки. Упали беззвучно, как во сне, даже не подняв брызг. Словно на полу была не кровь, а жидкий вазелин.

Олег выдернул чемодан и захлопнул за собой дверь кабинки. Он и сам не понимал, почему это сделал, зачем закрыл дверь. Испугался, конечно, и действовал безотчетно. Его трясло от возбуждения. Он так разволновался, что у него даже разболелась голова. Он оглянулся – в соседнем помещении никого не было. Поблескивали раковины умывальников, пахло дезодорантом. Ортофосфорной кислотой, каким-то аммониевым компонентом и чем там еще? Чем-то еще, это точно. Он не помнил. Это жена всегда внимательно читала этикетки, а ему было наплевать, чем чистить унитаз.

Чемодан был большой, не из дешевых. И тяжелый. Олег вытащил его в соседнее помещение, попробовал замки – они на удивление легко поддались. Никаких тебе шифров – щелк и готово. Он присел, поднял крышку – и тут у него перехватило дыхание.

Чемодан был набит деньгами. Пачки денег, туго спеленутые полупрозрачной пленкой. Из-за этой чертовой пленки трудно было разобрать, какие там лежали деньги – доллары, евро или, может, английские фунты. Ну не рубли же!

Олег сунул руку в карман – там не оказалось ничего острого. Он захлопнул чемодан и бросился назад, к кабинкам.

Подлупаев действовал быстро и решительно. Он распахнул дверь – мужчина на унитазе не подавал признаков жизни – и поднял солнцезащитные очки, валявшиеся в луже черной крови. Выдавил тонкое стекло, сломал и почти бегом вернулся к чемодану. Острым осколком стекла вспорол полупрозрачную пленку – так и есть, баксы. Стодолларовые купюры в банковской упаковке. Господи, сколько ж их тут! Раз, два, три… Десять пачек в длину, четыре в ширину. Раз, два, три… Пять пачек в глубину. Олег торопился. Он должен был сразу, не сходя с места понять, сколько же тут денег. Десять на четыре – сорок, сорок на пять – двести. Двести пачек стодолларовых купюр. Если в каждой пачке по сто купюр, то есть по десять тысяч баксов, значит, в чемодане… двести на десять, а потом на тысячу… шесть нулей… два миллиона. Два лимона баксов!

Он закрыл чемодан – замки звучно защелкнулись – и перекрестился.Господи, он всегда, всегда верил в чудо. Верил в удачу, которая однажды повернется к нему лицом. Верил в счастливый случай. Должен же бог – неважно какой – компенсировать все его неприятности, все пустые траты на лотерейные билеты, всех некрасивых баб, все дырявые носки! Должен – и сделал. Сделал!

Завтра же Олег поставить ему свечку. На тысячу долларов – это сколько свечек выйдет? Нечего скупиться на бога – он поставит свечки подороже, увитые лентами, рублей по пятьдесят или даже по сто за штуку. Тысячу свечек. Значит, на сто тысяч рублей. Ну и что? Не жалко. У него же в руках два лимона баксов! Тысяча свечей – это будет такая, черт возьми, иллюминация, которой достаточно, чтобы осветить самый большой храм. Места не хватит в храме, чтобы расставить всюду тысячу свечек. Ну ладно, можно поставить пятьсот, на пятьдесят тысяч рублей, это тоже немало.

А потом – потом он купит дом. Загородный дом с небольшим бассейном. Дом в сосновом лесу. Двухэтажный дом в сосновом лесу неподалеку от Москвы. Чтобы по утрам слушать, как птицы…

Он вдруг насторожился. В чемодане как-будто что-то скрипнуло. А вдруг там – он видел это в каком-то фильме – радиомаяк, который выведет на след Олега убийц, посланных хозяевами этих двух лимонов? Надо срочно от него избавиться. Глупо – заполучить на халяву столько бабла, чтобы потом потной мышкой бегать от киллеров. Он попытался открыть чемодан, но на этот раз замки не поддавались. Вот черт! Ну да ладно, нужно срочно сматываться. В гараже у него найдутся инструменты, при помощи которых…

В чемодане снова что-то скрипнуло. Олег тронул замки – крышка вдруг откинулась с веселым звуком. Что-то зазвенело, что-то вспыхнуло, сердце ударило в последний раз – и полетело в черную пустоту, разившую ортофосфорной кислотой и синтетической лавандой, запахами беды и счастья…

- Олег! – Жена склонилась над ним. – Да Олег же!..

Олег открыл глаза.

- Звонок, – пробормотал он.

- Ты же сам поставил будильник на три, а теперь орешь…

- Ну ладно, ладно, сейчас…

Эх, опять. Опять не повезло. Как всегда. Только-только коснулся Олег Подлупаев счастья, пусть во сне, а там, мать его, бомба. Даже во сне не везет.

Он встал и направился в туалет, шаркая безразмерными тапками по вытертому линолеуму.

Так он и знал: сын опять не закрыл дверь туалета – вот и пахло на всю квартиру дезодорантом. Ну Митька…

Журналист Олег Подлупаев делил коллег на характерные типажи: начальники – они руководят редакцией, они из другого мира; звезды – они много пишут и не думают о деньгах, потому что много получают; рабочие лошадки – самозабвенно работают, мечтают стать звездами, но получают до обидного мало; правозащитники – те вообще не думают о деньгах, потому что считают, будто не это главное; корреспонденты провинциальных СМИ – любят шумные застолья, воспоминания о былом, песни под гитару у костра, но они совершенно бесполезны в работе; еще внештатники – эти вообще полусумасшедшие…

Себя Подлупаев причислял к рабочим лошадкам и прагматикам. Его прагматизм заключался в том, что он никогда не позволял себе увлекаться и считал, что зарабатывать деньги в рамках профессии можно самыми разными способами, а рамки можно время от времени раздвигать.

Зарплату, которую ему ежемесячно переводили на банковскую карточку, Подлупаев считал не заработком, а прожиточным минимумом. Иногда друзья, которые работали в PR-отделах разных компаний, подбрасывали темы, оплачиваемые по отдельной ставке. Такие заказы поступали нерегулярно, но Подлупаев всегда был готов откликнуться на просьбу о помощи, тем более что за такую помощь щедро благодарили. Конечно же, ему хотелось, как говорится, все и сразу, но при всем при том Олег был вполне земным человеком и понимал: от счастья нужно откусывать по чуть-чуть, чтобы не подавиться. Вот он и откусывал.

Писать и публиковать заказные тексты – на журналистском сленге они называются «джинсой» – надо уметь. Ангажированность автора не должна бросаться в глаза начальству, а за получение денег от заинтересованной стороны, если это станет известно, можно и с работы вылететь. Но Подлупаев работал в редакции уже не первый год, его все зхнали как проверенного профессионала, с главным редактором и его заместителями здоровался за руку, да и вообще слыл своим парнем – из тех, что звезд с неба не хватают, но и борозды не испортят.

Год назад Подлупаев получил премию главного редактора за освещение «дела ЮКОСа». Его репортаж из Краснокаменской колонии, где отбывал срок руководитель ЮКОСа, высоко оценили и на корпоративной вечеринке по случаю Нового года вручили премию – пять тысяч долларов. Коллеги кричали «ура», поздравляли и пили за его здоровье.

О том, что в этом тексте Подлупаеву не принадлежало ни слова, знали только сам автор и подслеповатый редактор отдела Марамзин, который просидел над репортажем Подлупаева в редакции всю ночь, то и дело поправляя очки с толстыми стеклами, по телефону вытягивая из автора подробности и детали, а то, чего Подлупаев не знал, не видел и не мог слышать (потому что почти все время просидел в гостинице и узнавал о тюремной жизни олигарха даже не из вторых – из третьих рук), Марамзин просто придумал. Несмотря ни на что, текст получился добротный, а учитывая то, что эта работа была щедро возаграждена, сибирскую командировку можно было считать даже удачной.

Особенно же удачной была эта краснокаменская Нинон-Пардон с резиновой попкой, с которой они четыре ночи кряду пытались сломать гостиничную койку…

Что же касается Володьки Марамзина, то на его счет Подлупаев был совершенно спокоен. Он не проговорится. За годы совместной работы Подлупаев сумел убедить рабочую лошадку Марамзина в том, что они лучшие друзья, а начальник, ярко выраженный интраверт и вообще человек со странностями, дорожил дружбой Подлупаева, покровительствовал ему и закрывал глаза на «джинсу», которую Подлупаев гнал без удержу. Ну да что ж, интерес был обоюдный: Олег поставлял какие-никакие тексты, чтобы Марамзину было что ставить в номера. У каждого своя работа.

А вот работу «в поле» Подлупаев не любил. Да и его супруге очень не нравилось, когда его куда-нибудь отправляли. Она была убеждена в том, что ее Олежка, оказавшись вне Москвы и освободившись таким образом от ее неусыпного контроля, рискует вновь попасть в зависимость от алкоголя или того хуже — привезти в подарок какую-нибудь венерическую заразу. Такое в их многолетнем супружестве тоже бывало.

Разгульные периоды в жизни Подлупаева случались время от времени, и подспорьем здесь опять же оказывалась дружба с Володькой Марамзиным, который во время подлупаевских запоев всячески его прикрывал в редакции, неделями терпел его отсутствие на работе, а однажды даже нашел для Подлупаева и оплатил недешевые услуги какого-то подмосковного целителя, владевшего инновационными методами купирования запоев на дому.

Подлупаева называл Марамзина по имени-отчеству, Владимиром Вячеславовичем, всячески подчеркивая уважительное к нему отношение. Дома жене Ирке он жаловался, что очень устал от этого сумасшедшего трудоголика, для которого годами должен был изображать такого же помешанного на работе, просиживая часами за компьютером и отправляясь с работы домой чуть ли не заполночь. Марамзин почти что жил в редакции, похоже, его ничего, кроме работы, не интересовало. Ну да чего не вытерпишь ради дружбы. Только она и могла ему подмочь отвертеться от командировки в Чечню.

Олег считал Кавказ главным источником бед русского народа и местом чрезвычайно опасным для русского человека. И когда ему сказали о поездке в Грозный как о деле решенном, он впал в отчаяние. Ему снились кошмары: вот он,  запаршивевший и в лохмотьях, из последних сил собирает черемшу где-то в горах под звуки боевой песни горцев, а злобные чеченские рабовладельцы бьют его палками по голове, обзывая «русской свиньей»; вот его бросают в яму к сумасшедшим, похожим то ли на пауков, то ли на горилл, и эти чеченские пауки пытаются его кастрировать. То есть сначала трахнуть, а потом кастрировать. Или сначала кастрировать? Да какая разница!

Спустив воду в унитаз, он вышел в кухню – покурить.

Олег Подлупаев относился к сновидениям серьезно. Он ко всем приметам и тайным знакам судьбы относился серьезно. С утра читал в интернете свой гороскоп – надо же знать, что тебя сегодня ждет, никогда не прикуривал третьим и носил в бумажнике двухдолларовую купюру – чтобы деньги водились. А когда Ирка ходила беременной, он не позволял ей есть рыбу, чтобы мальчик не родился немым. Они даже поссорились несколько раз из-за кальмаров: Олег считал их рыбой, а Ирка – не рыбой.

Как бы там ни было, а сновидения – они стояли особняком. Олег верил в вещие сны. То есть, конечно, посмеивался над суеверными людьми, считавшими, что говно во сне – это к деньгам, но втайне – верил. А потому не жалел денег на сонники. Каких только у него не было! Сонники Фрейда, Ванги, Лоффа, Хассе, Миллера… Одно его огорчало: все они недалеко ушли от классических – с мышами, дерьмом и покойниками. Однако многие горожане видят мышей только в мультиках, а рыбу – на прилавках. Зато каждую ночь они поворачивают на красный сигнал светофора, забывают пароль электронной почты или же мучительно умирают под шквальным огнем противника в какой-нибудь компьютерной игре.

Вот чего не хватало Олегу – современного сонника. Современный сонник должен отвечать новейшим веяниям в духовной жизни современного человека, живущего в мире интернет-технологий, генно-модифицированных продуктов и инфляции. Олег даже задумал создать собственный сонник, который помогал бы горожанам правильно строить жизнь. Новейший сонник был его секретным проектом. Многие его коллеги носились с разными проектами. Кто-то писал книгу, кто-то пытался затеять собственный бизнес, а вот у Олега в проекте был сонник. Он даже иногда думал, что его проект может стать прибыльным. Оставалось найти издателя и придумать толкования снов.

Однако сон о Чечне Олег и толковать не хотел. Боялся. Пауки эти, огромные гориллы, которым и нож не нужен – голыми руками кастрируют. Тьфу! Да и тепершний сон о чемодане с деньгами… поди пойми, что там к чему…

Он достал из холодильника бутылку с остатками коньяка – жена не возражала, когда он выпивал иногда по чуть-чуть дома, под присмотром.

- Ну ты чего, отец? – Неслышно вошедшая в кухню Ирка села рядом, закинула ногу на ногу, обнажив гладкое пухлое бедро, широко зевнула – стали видны прорехи между зубами. – Тогда и мне налей…

Молча выпили.

Ирка знала о предстоящей командировке и сочувствовала мужу. Конечно, ей с ним приходилось несладко, но одно дело – найти в его чемодане женские трусики (встречались Олегу такие стервы, которые нарочно прятали свои лифчики и трусики среди его вещей, чтобы их потом нашла жена), совсем другое – расписаться в получении его тела. Или получить по почте его палец, как в кино про заложников и прочую жуть.

- Нет, мать, ни в какую Чечню я не поеду, – сказал Олег сквозь зубы. – Из-за каких-то черножопых… Я вчера сказал Марамзину: ни за что. Ну их на хер.

- А он?

- Сказал, что поговорит с главным.

- А ты?

- А что я? Утром ясно будет.

Он разлил по стаканам остатки коньяка. Выпили не чокаясь, как на поминках.

- Полчетвертого. – Ирка опять зевнула. – Может, поспим еще?

В постели она прижалась к мужу. У Ирки была гладкая кожа на полных бедрах, хотя задница была, конечно, уже не та, что у Нинон-Пардон. Но таких, как Нинон, приходится обхаживать, угощать, тратиться на них, а потом еще и выполнять их капризы. Это, конечно, интересно, это, конечно, возбуждало, но иногда и раздражало. Да и вообще, утомительно это – всякий раз подлаживаться под новую женщину. А Ирку он знал вдоль и поперек, и она знала, как ловчее повернуться, чтобы обоим было удобно. И после коньяка это было так приятно, и кожа у Ирки была такая гладкая, и она прекрасно понимала, что ему сейчас нужно.

- Полотенце дай-ка, – прошептала она, изгибаясь всем телом, чтобы снять ночную рубашку. – Там. Угу.

Она вцепилась зубами в полотенце, чтобы не прикусить язык, и прижалась к Олегу жарким влажным животом.

В свое время Олег получил диплом института культуры, где учили на массовиков-затейников, умеющих играть на баяне, библиотекарей и руководителей кружков народного творчества. В этот институт было легко поступить, а еще там было много девчонок без комплексов. После института активист и прагматик Подлупаев стремительно пошел в гору по комсомольской линии, он работал освобожденным секретарем комитета комсомола одного технического вуза. В перспективе была работа в райкоме, а там можно было подумать и о партийной карьере, благо Подлупаев без труда находил подходы к начальству и, что не менее важно, всегда оказывался в нужном месте и в нужное время.

Но в начале 90-х наступили тяжелые времена, и о комсомольской карьере пришлось забыть. Какое-то время Олег занимался частным извозом на стареньком «москвиче», доставшимся в наследство от отца, торговал «Гербалайфом», что оказалось занятием еще более бесполезным с точки зрения прибыли.

Все было плохо, пока однажды ночью Подлупаев не подобрал пассажира, которым оказался Володя Марамзин. Дорога была длинная, Подлупаев по привычке жаловался пассажиру на жизнь, на проклятых демократов, на черножопых, на Горбачева и на то, что его Ирке не платят зарплату в домоуправлении, а у них маленький Митька и жене надо зубы чинить… Марамзин молча слушал, иногда вставлял какие-то замечания. Он вышел в Братеево. Вместе с деньгами протянул Олегу свою визитную карточку, попросив позвонить в понедельник. У него была работа для таксиста, какая именно – Подлупаев поначалу даже и не понял. Оказалось – в газете.

Вот так и началась его журналистская карьера.

Теперь, спустя почти двадцать лет, Подлупаев считал, что научить писать заметки в газету можно даже обезьяну.

В газете, которая выходила тогда только второй год, было много таких же случайных людей: бывший банщик, работавший когда-то учителем труда в школе, отставной сержант милиции и даже бывший машинист метрополитена. Все они работали со Подлупаевым в одном отделе. Основным критерием, по которому Марамзин отбирал этих людей, было наличие собственного автомобиля. Поначалу в их обязанности входило поочередное ночное дежурство в редакции, где они слушали по радиосканеру переговоры оперативных служб Москвы и выезжали на самые интересные происшествия – убийства, ограбления, пожары и ДТП. Утром, когда на работе появлялся Марамзин, они расскзывали ему все, что им удалось увидеть и услышать, а начальник писал незамысловатые тексты о ночных событиях, подписывая заметки фамилиями дежурных.

Заодно он учил их, в каком случае употребляется слово «довольно», а в каком – «достаточно», и запрещал использовать слово «автомашина», потому что ментовский жаргон в газете не жаловали.

Через несколько лет Подлупаев и его коллеги уже не считали занятие журналистикой авантюрой, потому что им стали платить хоршую зарплату. На десятый год Подлупаев уже не прятал глаза, когда говорил, что работает журналистом. О прошлом он предпочитал не вспоминать. Теперь у них с Иркой были деньги на то, чтобы обустроить квартиру и съездить на отдых за границу, они купили подержанную иномарку, начали откладывать деньги Ирке на титановые зубы. А еще Олег искренне радовался тому, что газета, которую в течение двадцати лет называли оппозиционной и которая принадлежала еврейским олигархам и врагам президента (это Подлупаеву никогда не нравилось, он не любил евреев даже больше, чем кавказцев), – купил, наконец, олигарх из друзей президента, а главное – не еврей. Подлупаев больше не страдал от того, что его, как некоторых коллег из других изданий, считают журналистом, который льет воду на мельницу врагов русского народа.

Некоторые из врагов, как известно, уже поплатились за это – их заставили эмигрировать или посадили в тюрьму. А среди работавших на них журналистов были и такие, кто поплатился за либеральные убеждения жизнью.

Но ведь им хорошо за это платили. Гораздо лучше, чем Олегу Подлупаеву за его заметки о грабежах и сыщиках. Они писали о выдуманной России, где у народа только и мыслей, что о демократических ценностях, и получали за это хорошие деньги. Им платили открыто, платили и тайно, из разных фондов доверительного управления, в которых были спрятаны от российского налоговой службы миллиарды долларов и которыми олигархи умудрялись распоряжаться даже из тюрем. Да, впрочем, в глазах Олега они были не настоящими олигархами: если они что и построили, так это только офисы из гипсокартона, да и вообще – миллирдерами их в Кремле просто назначили.

На деньги олигархов преданные им журналисты покупали себе шикарные автомобили, обедали тысячерублевыми стейками, пили коньяк в Коньяке и отдыхали на северо-западном побережье Франции вместе с французской элитой, презирающей вульгарную Ниццу. И на счетах у них были настоящие деньги, позволявшие их вдовам жить припеваючи. А вот если с Олегом что-нибудь случится, то его Ирка опять будет питаться соевыми сосисками и хранить колготки в морозилке – считалось, что благодаря этому они дольше служат.

Что же до убеждений, то для Олега, выросшего в эпоху всеобщего цинизма, когда любая идеология сводилась к анекдотам, либерализм был ничем не лучше эксгибиционизма. Или ботулизма.

Утром Подлупаева вызвали к главному редактору.

Олег не успел переговорить с Марамзиным, поэтому и не знал, встречался ли тот с главным и как решился вопрос о командировке в Чечню. Если Володька не успел переговорить с главным, придется выворачиваться самому. Ничего, кроме внезапного недуга, на ум не приходило. Серьезная болезнь, да еще с госпитализацией, тут не годилась: начальство любило тех, кто приносил в редакцию репортажи, а не больничные листы.

- Ну, здорово, Олег. – Главный махнул рукой из-за стола. – Проходи, садись. Я вот чего тебя вызвал… Тут мне звонили важные люди, просили отправить проверенного человека на интервью.

Подлупаев решил, что речь опять идет о какой-то командировке, но главный заговорил о другом.

- Ты про дело «Грандиса» писал, все про него знаешь. Нужно съездить в генпрокуратуру, перетереть со следаком. — Главный редактор откинулся в кожаном кресле, закинул ноги на стол.

Подошвы его дорогих ботинок оказались на одном уровне с лицом Подлупаева, скромно присевшего у стола начальника на офисном стуле с колесиками.

- Вот тебе список вопросов, которые мне передали. Это то, о чем ты можешь следака спрашивать, а он тебе – рассказывать. Публикацию очень ждут, она должна быть на крайняк послезавтра. Завтра – встреча, пишешь в номер. Уяснил?

У Подлупаева камень с души свалился.

- Уяснил, Александр Иванович! Делов-то.

- Ну давай, — сказал главный. — А что это за история с командировкой в Грозный? Ко мне тут Марамзин заходил, говорил, что ты приболел… Ты как сам-то? В порядке?

Подлупаев напрягся – неприятного разговора избежать не удалось.

- Да с желудком что-то. Ничего такого, но жена меня на диете держит: куриный бульон, свинина постная, а там, на Кавказе-то, сами знаете, какая еда – шашлыки, баранина… Ерунда, конечно, но неприятно…

- Ну давай, дуй с богом. – Главный, к счастью, не был настроен на долгий разговор. – Ты этого следака знаешь?

- Провоторова? Знакомы.

- Ну и ладно.

Олег выскочил из кабинета, забежал в туалет, где пахло синтетической лавандой. В соседней кабинке кто-то сладко кряхтел и постанывал. Подлупаев ополоснул лицо холодной водой, истово перекрестился перед зеркалом и сплюнул через левое плечо: пронесло.

Он писал о деле «Грандиса», когда расследование пошло по второму кругу и руководителем следственной группы назначили Владимира Провоторова. На следующий день после ареста гендиректора торгового центра «Грандис» Сергея Хомякова в редакцию позвонил его адвокат Иванов, которого соединили с Подлупаевым – в отделе тем утром еще никого не было. Обвиняемые и их адвокаты, в отличие от следователей Генпрокуратуры, охотно шли на контакт с журналистами и «сливали» всякие интересные подробности.

За пару месяцев общения у Подлупаева с Ефимом Ивановым сложились почти приятельские отношения. Адвокат сам звонил журналисту и просил организовать публикации. Однажды Ефим пригласил Подлупаева на встречу в дорогое кафе на Большой Никитской и там вручил журналисту подарок от сидевшего в следственном изоляторе Хомякова. Это были часы – на вид очень дорогие, хотя и без бриллиантов. Подлупаев не разбирался в часах и попросил сына найти в интернете те, которые передал ему адвокат. Подарочек, как выяснилось, стоил около десяти тысяч долларов, и Подлупаев был этим шокирован и даже напуган. На следующий день он отнес часы в магазин рядом с домом, где продавец окончательно развеял сомнения по поводу цены.

Журналист понимал, что для Хомякова десять тысяч – не деньги, предприниматель ворочал миллионами, но после таких подарков, думал Подлупаев, отношения с ньюсмейкером не могли оставаться прежними, а должны перейти на новый уровень. Что ж, доверительные отношения с серьезными людьми вроде Хомякова и его окружения не помешают, да и сам он немало для них сделал, не рассчитывая на благодарность. Часы он, конечно, носить не рисковал, на фоне его гардероба, который они с Иркой по старой привычке пополняли исключительно на вещевом рынке, и пятнадцатилетнего джипа «чероки», купленного на ту самую редакционную премию за Ходорковского, швейцарские часы за десять тысяч долларов смотрелись бы на его руке по меньшей мере странно. Он отдал часы жене, а она, завернув кожаный пенал в полотенце, спрятала его где-то на антресолях за старыми чемоданами и детским велосипедом сына. Пусть лежат до худших времен.

После разговора с главным Подлупаев набрал номер телефона Иванова.

- Здорово, Ефим Ильич! Тут у меня есть кое-какие новости. Тебе они могут показаться интересными.

По опыту журналистской работы он знал, что такое интервью, которое ему только что поручил главный редактор, как правило, бывают частью большой кампании, и что утечка информации из Генпрокуратуры задумана неспроста и не случайно. К тому же Подлупаев понимал, что тот подарок Хомякова был не последним и не самым дорогим. Он не знал, как Хомяков отблагодарит его в очередной раз, но в том, что отблагодарит, уже не сомневался. Ведь этот человек сам дал ему понять, как высоко оценивает деловое сотрудничество с журналистом.- Вечером в семь встретимся на старом месте, на Никитской, — ответил Иванов, попросив подождать его, если он опоздает минут на двадцать, очень много дел, сторона обвинения знакомится с материалами уголовного дела, и адвокату приходится целыми днями просиживать в СИЗО у клиента, с которым они вместе просматривают материалы.

Подлупаев рассчитал, что добираться по пробкам от редакции до Большой Никитской ему придется не меньше часа, направился и к своему старенькому «чероки», припаркованному у тротуара под деревьями. Вот черт, ну почему птицы гадят только на его машину?

Шикарные заведения Подлупаев не любил, а они – его. А все дело было, похоже, только в его манере одеваться. И это было странно. Ну конечно, Олег не носил стодолларовых рубашек, однако считал, что одевается как все, не лучше, но и не хуже: недорогая кожаная или джинсовая куртка с рынка, акриловый свитер с невообразимым рисунком, джинсы, длинноносые ботинки. Он вовсе не считал себя элегантным красавцем, понимал, что хоть он и крепко сшит, да неладно скроен. И одежда сидела на нем, как говорится, не очень. Но это же не повод для придирок. А секьюрити в дорогих заведениях, едва завидев Олега, делали стойку, словно он явился попрошайничать или грабить. Интересно, как бы повели себя эти гады, если бы на его запястье сверкнули швейцарские часы за десять тысяч баксов?

И на этот раз Подлупаев не совсем соответствовал дресс-коду, но персонал кафе его уже узнавал. Олег прошел в зал и заказал чашку кофе, которую ему предстояло растянуть на целый час. Эспрессо был почти на сто рублей дешевле крошечного чайника с чаем. В ожидании Иванова он хотел ознакомиться с вопросами, которые завтра надо было задать следователю Провоторову. С ним он созвонился по пути на Большую Никитскую и договорился о встрече завтра в десять утра в здании гепрокуратуры в Техническом переулке.

Вопросы были скучные и предсказуемые. Подлупаев должен был поинтересоваться успехами прокуратуры в борьбе с таможенными правонарушениями, спросить о значении дела «Грандиса» и о его судебной перспективе, о выявленных в ходе расследования новых деталях и о связях обвиняемых с международной преступностью. Отдельный вопрос касался обвиняемых Хомякова и Козенко, которые так и не признали свою вину и отказывались сотрудничать со следствием.

Такие вопросы, думал Подлупаев, он мог придумать и сам. А пресс-служба Генпрокуратуры сочиняла их, наверное, неделю, бегая к начальству, чтобы утвердить это слово или тот предлог. Он ждал минут двадцать. Эспрессо ему не нравился – дома он пил только растворимый: дешево и безвредно.

Наконец появился Иванов. Подлупаев увидел, как тот паркует свой шикарный автомобиль на стоянке у входа. Ну слава богу, теперь Олегу не придется расплачиваться за кофе.

- Ну, дорогой, рассказывай, чего там у тебя? У меня времени не очень много, так что давай по-быстрому. — После рукопожатия адвокат сразу перешел к делу.Он уселся напротив, раскрыл меню, которое принес официант, и стал поправлять манжеты белоснежной рубашки, выглядывавшие из рукавов дорогого пиджака в тонкую полоску.

- Сегодня меня вызвал главный, сказал, что завтра я должен встретиться с Провоторовым. Дал мне его телефон. Я со следаком уже договорился. Я подумал, что тебе это будет интересно. Вот что главный мне дал. — Подлупаев протянул адвокату листок с вопросами. — Он сказал, что пришло указание сверху, и интервью должно быть опубликовано послезавтра. Что-то они там затевают – ни с того ни с сего такие интервью не делаются.

Адвокат без особого интереса пробежал взглядом вопросник, вернул бумажку Подлупаеву и заказал стейк.

- Будешь что-нибудь?

Олег отказался: стейк тут тянул минимум на восемьсот рублей.

- Да нет, спасибо. Разве что еще кофе…

Когда официант унес пустую тарелку адвоката, тот достал из портфеля прозрачную пластиковую папку с бумагами.

- Вот, дорогой, посмотри это, а потом и эти почитай.

Первая бумага была копией письма генерала Бульбаша, в котором говорилось о допросе наркоконтролерами подследственного Андрея Козенко и о поставках кокаина в порты Санкт-Петербурга и Архангельска. Подлупаев несколько раз внимательно перечитал письмо. Следующим документом была копия протокола допроса Козенко, которую адвокат дочитать до конца не дал. Он забрал бумаги и положил их обратно в портфель.

- Ты же завтра будешь разговаривать с Провоторовым? Вот ты его про эти дела и спроси. Но только так… аккуратно… Пусть расскажет тебе, что это такое и как это понимать. Мой клиент сегодня в СИЗО, когда эти бумаги увидел, долго в себя прийти не мог. У него была настоящая истерика. Потом оказалось, что Козенко из изолятора куда-то перевели, а перед этим он заявил, что является агентом спецслужб и будет разговаривать только с людьми из ФСБ. Как тебе все это, а?

- Слушай, Ефим, это же бомба. – Подлупаев быстро соображал, стоит ли ему связываться с этой бомбой. – На этом можно неплохо заработать. Бумаги – чистое золото. Но можно и сгореть… на раз можно сгореть…

- Вот именно, – кивнул адвокат. – На раз. А жить хочется долго и, не стану скрывать, красиво. Сергей Васильевич Хомяков просил показать тебе эти бумаги и попросил, чтобы ты намекнул следователю, что ты в курсе истории с наркотиками. Надо ли говорить, дорогой, что Хомяков из тех людей, которые никогда не остаются в долгу? Ну так что, можешь об этом поговорить с Провоторовым? Скажи ему, что писать об этом, конечно же, не собираешься, просто хотел бы понять, почему кокаин раньше не всплывал в этом деле. И связан ли Хомяков со всем этим дерьмом… да что я тебе объясняю!.. Ты же профи.

- Он скажет, что все это бред, да еще и пошлет подальше, — попробовал было возразить Подлупаев.

- А вот это не факт, дорогой. – Иванов откинулся на спинку кресла и приложил к губам салфетку. – Все эти прокуроры, конечно, динозавры, но знаешь, дорогой, этот Провоторов, как ни странно, производит впечатление… – Он помахал салфеткой официанту. – Как бы поточнее выразиться… Впечатление не только неглупого, но и, прости меня, честного человека. И потом, за ним – президент. Кто знает, может, его именно для того и высвистали из Питера, чтобы он вывел этих людей (адвокат постучал пальцем по папке с бумагами) на чистую воду? Намекни. Не отреагирует – всегда можно дать задний ход. Моему клиенту вовсе не хочется еще и за это отвечать. Это очень серьезно, Олег. – Он наклонился к собеседнику через стол и понизил голос. – И вознаграждение будет серьезным. Очень.

Расплатившись, Иванов вышел из кафе легкой походкой.

Девушка за соседним столиком посмотрела на ошалевшего Подлупаева и вдруг рассмеялась, открыв пугающее великолепие зубов. «Зубы увидеть во сне – это к обману. Или даже к смерти. А наяву? К чему бы это? – подумал Олег. – Вставим Ирке зубы? Или не вставим?»

Он загадал: если до машины будет нечетное количество шагов, – быть Ирке с зубами.

(Продолжение следует)