Вторая часть и последняя

Глава 4. Золотой ключик

Провоторов чувствовал себя неважно. Недомогание началось сразу после того, как он вернулся с дачи Серебрякова и ненадолго заглянул на работу, чтобы разобраться с материалами для встречи с журналистом. Впоросы, составленные пресс-службой и завизированные самим заместителем генерального прокурора, были обтекаемыми, но в то же время не позволяли отвлекаться от главной темы – контрабанды, дела «Грандиса». Ну плюс идеология: руководитель специальной следственной бригады Генпрокуратуры должен был продемонстрировать правильный политический взгляд на проблему. Или, как в таких случаях шутили прокуроры, показать «высокогосударственный подход».

    У Серебрякова обычно это получалось, может быть, и не очень убедительно, но зато всегда – очень внушительно. Вот он умел говорить о «предательстве национальных интересов» напористо, с жаром, строго выпучив глаза.

    Провоторов же стеснялся всей этой трескотни. Когда ему приходилось встречаться с журналистами, он старался удерживать разговор в сугубо деловом русле, не отвлекаясь на шуточки и прочий оживляж.

    Ближе к ночи, добравшись до «казармы», он понял, что заболел: у него поднялась температура, бросало то в жар, то в холод, раскалывалась голова. Провоторов был уверен, что всему виной кондиционер в машине замгенпрокурора. Простуда. Да, похоже, это была именно простуда. И довольно сильная. Он высунул язык перед зеркалом – язык был белый, обложенный. Вот рту – неприятный привкус: словно горячего пепла наелся.

    Перед сном, как обычно, позвонил в Питер. Трубку подняла Галя.

    – Как там наша чемпионка?

    Чемпионкой в семье называли дочь Надю, которая действительно была чемпионкой города по шахматам. Она не была красавицей, но однажды Провоторов услышал в зале на шахматном турнире, как какой-то фоторепортер сказал коллеге: «С такими ножками – на хрена ей шахматы?» Он тогда так и не понял, обидно ему за дочь или нет. Наверное, все-таки – нет: в шахматах он любил только Надю. Сейчас она готовилась поступать в университет на математический факультет.

    – Все в порядке. Сегодня вот ходила на кладбище…

    – На кладбище? Надя?

    – Годовщина Верочкиной смерти, – напомнила жена. – Помнишь Верочку?

    – Верочку?

    – Тундру. Ее звали Тундрой.

    – Конечно. Тундра! Это сколько ж прошло?

    – Три года. Что это у тебя с голосом? Заболел?

    – Да нет, все в порядке, – соврал Провоторов. – Устал немножко.

    – Как там у вас погода?

    – Жарко, душно… противно… Как ты-то?

    – Ну как… Ждала, что ты в пятницу приедешь…

    – Сама понимаешь.

    – Да уж.

    – Может на этой неделе получится. Чемпионке мои поцелуи и приветы. Она все еще с тем парнем хороводится?

    – С каким тем?

    – Лохматым.

    – Он побрился. В смысле – налысо. Это модно. И гигиенично. Ну, целую.

    – Да… Сколько ж ей лет было, а?

    – Кому? – не поняла жена.

    – Тундре этой.

    – Пятнадцать. – В голосе жены Провоторов услышал какую-то особую нотку – что-то вроде затаенной усмешки. – Она на год старше Наденьки. Была.

    – Была…

    Уже положив трубку на рычаг, он вспомнил о ключе и ордере на квартиру, которые ему вручил Абрамов. Надо же, забыл рассказать Гале о московской квартире! Интересно, что она скажет? Да, впрочем, что может сказать женщина, которая живет на питерской окраине в панельном доме? Ошалеет от радости, вот и все. Как любая другая женщина в России, для которой стометровая столичная квартира – да еще даром – почище выигрыша в киношном Лас-Вегасе.

    Хотя – даром ли?

    Он снял трубку, стал набирать номер – и вдруг остановился. Поколебавшись, вернул трубку на место. Нет, он не станет рассказывать жене про ключ и ордер. Пока не станет. Он не понимал, что его остановило, но звонить не стал. Может быть, все дело было в жаре и духоте. Может быть.

    А жара даже ночью стояла нестерпимая. Такая жара иногда бывает в Москве в июле. Жара вселенская, душная, обволакивающая, парализующая. Однако Провоторова мучила не жара – его знобило. Это плохо. Утром ему должны были передать материалы допроса Козенко, а на послезавтра была назначена встреча с журналистом. Как же его фамилия? Побегаев, Подкопаев… нет… Как же его там? Ага, Подлупаев! Точно, Подлупаев. Ну и фамилия. Русский язык коварен: «подлупать» – значит задирать кого-нибудь, насмешничать, подкалывать, но вот слышится в фамилии что-то подлое, липкое…

    Эта простуда была совершенно некстати. Переносить болезнь на ногах Провоторову приходилось и раньше, но так плохо ему давно не было, пожалуй, только в армии, когда он оказался в госпитале с корью. Провоторов не сразу уснул, мысли беспорядочно роились в голове, он боялся представить себе, что будет, если он надолго сляжет перед самой передачей дела «Грандиса» в суд. К тому же надо было разобраться в показаниях Козенко. И была там еще одна зацепка – показания одной дамы, Катамадзе, которая явно что-то недоговаривала. Теперь, после встречи с Серебряковым и Абрамовым, он это ясно понимал: Катамадзе наверняка знает гораздо больше того, что рассказала на допросах. Эта дама, конечно, фигура не ключевая, но она запросто могла стать королевой в этой игре. В игре, где любая пешка всегда может превратиться в ферзя.

    Он выпил аспирина – других лекарств под рукой не было, да он в лекарствах и не разбирался, – и лег, накрывшись с головой шерстяным одеялом.

    Дрожь накатывала волнами. Он пытался уснуть, но не мог. Перед глазами плыли какие-то дома, машинописные страницы, лица, старуха на эскалаторе в метро, которая вдруг сняла черные очки и перекрестила незнакомого мужчину…

    Отец перед сном иногда выпивал рюмку коньяку – чтобы лучше спалось. Это была крошечная ликерная рюмочка на тонкой высокой ножке – мать до сих пор хранит ее отдельно. Когда мертвого отца нашли в кабинете, он сидел в кресле, откинувшись набок, а на чистом широком столе стояла та самая ликерная рюмочка, доверху наполненная коньяком. Перед смертью он даже не пригубил французский напиток. Видимо, решил, что если выпьет, люди могут неправильно подумать: решат, что он чего-то боялся и выпил перед смертью, как говорится, для храбрости. Налить налил, а пить не стал. Важные дела надо делать только на трезвую голову. Да у него и вообще не было тяги к спиртному. Даже когда получил генеральские погоны, ограничился той самой рюмочкой в кругу немногих друзей-офицеров.

    Да, друзей у него было мало. Совсем мало. Зато это были люди, которым он доверял безоговорочно. Однако даже они не смогли объяснить Владимиру, почему его отец покончил с собой.

    Один из друзей отца – полковник Мамышев – так и не смог сказать ничего конкретного. По его словам, отец отказался выполнить какой-то устный приказ министра обороны. Но что это был за приказ – никто не знал. Конечно, август 1991-го был очень трудным, драматическим для армии, которую противоборствующие стороны пытались использовать каждая в своих целях. И можно предположить, что устный приказ министра был связан именно с августовской коллизией. Может быть, на бригаду особого назначения, которой командовал отец, кто-то в министерстве обороны возлагал особые надежды. Она вполне могла сыграть ключевую роль в августе 91-го.

    Значит, отец посчитал, что его бригада не должны играть эту самую особую роль. «Не все ключи – ключи, – говаривал он иногда. – Некоторые ключи – отмычки. Да и не все двери – двери». Полковник Мамышев намекнул, что за выполнение того самого устного приказа министра генералу Провоторову было обещано «сказочное повышение по службе». Ему пообещали золотой ключик, а он отказался. Понятно, что сейчас можно было только гадать о том, что же тогда произошло на самом деле. Но если генерал Провоторов отказался от золотого ключика, значит, на то у него были чрезвычайно серьезные причины. Очень серьезные. Из тех, которые оправдывают выстрел в висок.

    Провоторов перевернулся на другой бок. Мысли потекли в другую сторону. Вспомнил про усмешку, явственно прозвучавшую в Галином голосе, когда он стал спрашивать о Тундре. Значит, она до сих пор считает, что он был неравнодушен к Верочке. К пятнадцатилетней девчонке. Ну и ну.

    А может, так оно и было?

    Он сбросил одеяло, лег на спину, закинув руки за голову. Было или не было? Неужели со стороны могло показаться, что он испытывал – Провоторов поискал слово – симпатию к Тундре? Вот черт. Ведь не было ничего, конечно. Ничего. Он – взрослый, серьезный, даже, пожалуй, скучный мужчина, а она – она же была всего на год старше его дочери, то есть – несовершеннолетняя. Хотя, конечно, слово «несовершеннолетняя» Тундре не шло. Ей шли короткие юбочки и высокие каблуки. Высоченные.

    Галя дружила с Верочкиной матерью Кариной Олимской – обе преподавали в университете, хотя Провоторов и не понимал, что могло их связывать, кроме службы. Галя была худенькой и стремительной, а Олимская-старшая – величавой и равнодушной дамой, которая курила сигарету за сигаретой, роняя пепел в стакан с вином, и рассказывала о своих пятерых, шестерых или семерых мужьях, при этом презрительно щурясь и чуть гнусавя. Она была всегда чем-то занята – новым костюмом, новым мужчиной, новой книгой, и на дочь у нее просто не оставалось времени. Карина Олимская считала, что так и должно быть: «Я никогда не была и не буду клушей, которая трясется над цыпленком. Цыпленок должен знать, что такое свобода, чтобы потом не винить во всех своих бедах тех, кто не позволял ему делать глупости. Пусть делает глупости – зато это будут ее собственные глупости».

    Верочка не обижалась на мать – она просто жила своей жизнью, о которой Олимская-старшая почти ничего не знала. Даже подружке Наде Провоторовой, у которой часто оставалась ночевать, Верочка не рассказывала многого. Например, об одном из отчимов – пятом или шестом, который оказался большим ценителем пробуждающейся женственности и амфетамина. О художнике-авангардисте, арендовавшем бывшую кочегарку и предпочитавшем секс под кокаин. Однажды она попыталась все же открыться матери и даже показала ей свою заветную тетрадку со стихами про «злые звезды» и «кровоточащее одиночество». Растроганная Карина Олимская поцеловала ее в лоб и сказала, что это не кровоточащее одиночество, а всего-навсего менструальные кровотечения. Дочь промолчала, но на следующий же день тетрадку сожгла.

    Однажды – Тундра в очередной раз заночевала у Провоторовых – случилось неизбежное: Верочка отключилась в ванной, и Владимиру Андреевичу пришлось отвозить ее в больницу. Она лежала на боку под душем, он завернул ее в большое махровое полотенце и на руках бегом отнес в машину. Тогда – успел. Ее откачали. Через два или три дня он навестил ее в больнице. Верочка улыбнулась, и он с удивлением понял, что она гораздо взрослее, чем он думал. «Спасибо, Владимир Андреевич… – Она помолчала и вдруг добавила: – Ну и как я вам?» «Улыбаешься, значит, все в порядке». «Я не про это. – Она смотрела на него из-под полуопущенных ресниц. – У меня красивая грудь?» От неожиданности он смешался, потом разозлился, но взял себя в руки – это он умел – и промолчал.

    А грудь у нее и впрямь была красивая. И бедра. И вообще. Провоторов вспомнил, как приятно ему было нести ее на руках, чувствовать тяжесть ее полноватого тугого тела… Он выкинул это воспоминание из головы – но руки помнили. Вот черт. Его тогда словно током ударило. Но ведь в пятнадцать лет все девочки заряжены этим электричеством.

    Он, конечно, не стал рассказывать Гале об этом электричестве, но разговора с Верочкой решил не скрывать. «Лолита, – с усмешкой сказала жена. – Это правда, это в ней есть». Ну, может, она и Лолита, но он же – вовсе не Гумберт Гумберт.

    А через три месяца электрическая Верочка умерла.

    С той поры прошло три года.

    Провоторов снова натянул одеяло на голову.

    Надо же, три года…

    Утром ему стало лучше. Умываясь, он по привычке потряс головой, наклонив ее над раковиной, и движение отдалось резкой болью в затылке. Сильно продуло, может быть грипп, подумал он, подставив лицо под струю холодной воды и пытаясь перебороть неожиданный приступ тошноты.

    Всю дорогу на службу его сопровождала тупая боль в затылке, небо казалось слишком ярким, цвета ядовитыми, а обычные городские звуки очень громкими. Неприятный лекарственный привкус во рту не прошел даже после того, как он купил в магазинчике у метро и залпом выпил поллитровую бутылку кваса. Напиток был омерзительным на вкус. Надо бы сходить в поликлинику, если будет так же плохо, подумал он, но не сегодня и не завтра – слишком много дел.

    Опустившись в кресло за рабочим столом, он почувствовал сильную усталость. Ныли ноги – словно он вчера прошел километров десять. «Соберись, Провоторов. Соберись, Провоторов. Доведешь дело до конца, а потом и поболеешь всласть». В какой-то момент следователь почти не сомневался в том, что голос доносится из динамика внутренней радиотрансляционной сети, висевшего над дверью кабинета. Но из этого древнего динамика торчали два голых провода, следовательно, голос никак не мог доноситься оттуда. Провоторову стало совсем плохо, головная боль и тошнота подступили одновременно, он закрыл глаза, чтобы не видеть, как ходят ходуном стены, пол и потолок кабинета. Он уже готов был упасть в пустоту, но тут все разом прошло, осталась только слабость.

    В дверь постучали, нарочный принес папку с протоколом допроса Козенко.

    Провоторов отстегнул галстук и склонился над бумагами.

    «Я, Козенко Андрей Юрьевич, заявляю, что с 2000 года являюсь агентом ФСБ. Подтвердить эти сведения можно у моего куратора Островского Игоря Евгеньевича, на момент моей вербовки работавшего в Департаменте экономической безопасности ФСБ. С ним меня познакомил его отец – Островский Евгений Леонидович, который входил в совет директоров АО «ТЦ Грандис» и руководил службой безопасности компании, сотрудники которой осуществляли сопровождение грузов, в том числе мебели, которую аффилированные с АО «ТЦ Грандис» компании закупали в европейских странах по внешнеторговым контрактам. Работая заместителем гендиректора одной из таких компаний — «Легион-М», я отвечал за таможенное оформление и сопровождение грузов, которые поступали в порты Санкт-Птербурга и Архангельска. За два с половиной года с моим непосредственным участием было растаможено и транспортировано через Нарофоминскую таможню, Московская область, в ТЦ «Грандис» около 500 контейнеров с мебелью. Грузы поступали из портов Лиона, Афин, Амстердама и других. Обязательный досмотр содержимого контейнеров при пересечении ими таможенной границы РФ сотрудниками СЗТУ не производился.

    В период с мая 1999 года по август 2002 года в этих контейнерах с мебелью, поступавших в адрес компаний, аффилированых с ТЦ «Грандис», в РФ поступило около четырех с половиной тонн кокаина, поставлявшегося в РФ транзитом через упомянутые мной европейские порты из Южной Америки, в частности из Уругвая и Колумбии.

    Летом 2000 года я случайно обнаружил в одном из контейнеров ящики с пакетами, в которых был наркотик, и поставил в известность об этом Островского-старшего, который заявил, что спецслужбы контролируют эти поставки и проводят широкомасштабную операцию по выявлению причастных к поставкам лиц и каналов распространения наркотиков.

    Об объемах поставок сообщил мне сам Островский-старший. Он сказал также, что операцией руководит его сын, являющийся высокопоставленым сотрудником ФСБ. На следующий день я встретился с Островским-младшим у него на даче. Мне было предложено и дальше заниматься таможенным оформлением и сопровождением грузов по маршруту Санкт-Петербург – Нарофоминск – Москва, при этом я должен был регулярно информировать Островского-старшего об операциях с грузами, сообщая ему параметры поставок, фамилии задействованных лиц и данные об участвующих в поставках компаниях. Примерно через месяц на встрече, которая состоялась в Санкт-Петербурге, Островский-сын в присутствии еще двух человек, которых я не знаю, предложил мне войти долей в поставки наркотиков. Через неделю я передал ему полтора миллиона долларов наличными».

    Провоторов увлекся чтением протокола допроса Козенко и совершенно забыл о своем плохом самочувствии. Указанные Козенко промежутки времени, в которые якобы происходили поставки кокаина в Россию, совпадали с теми, которые фигурировали в деле «Грандиса»: именно тогда обвиняемые и совершали таможенные правонарушения. Следователь подумал, что, если Козенко говорит правду, то становится понятно, почему при пересечении таможенной границы допускались столь явные небрежности, которые и послужили основанием для возбуждения уголовного дела о контрабанде мебели. Поставки кокаина в контейнерах с мебелью и были тем недостающим звеном, которое все объясняло.

    Серебряков и Абрамов просили Провоторова забраковать показания Козенко, и пока что следователю это не представлялось сложным: в показаниях Козенко отсутствовало главное – доказательства или хотя бы информация, которая навела бы следствие на доказательства. Спросить у Островского-старшего, правда ли то, что говорит Козенко, конечно же, можно, но в том, что сотрудник компании информировал руководителя службы безопасности компании о деталях сделок и поставках товара, ничего криминального не было, а большего отставной кагэбэшник Евгений Островский все равно не скажет. Островский-сын же был птицей очень высокого полета – к такому запросто не подъедешь. Да еще с таким материалом. Доказательственная база тут должна быть очень сильной.

    Провоторов сделал несколько глотков из бутылки с водой, которую купил в ларьке по дороге на работу, и продолжил читать протокол.

    «Вопрос: Знал ли Сергей Хомяков о том, что под прикрытием поставок мебели в ТЦ «Грандис» фактически осуществляется крупномасштабная контрабанда тяжелого наркотика кокаина на территорию РФ?

    Ответ: Насколько мне известно, не знал. Более того, организаторы поставок кокаина всеми способами пытались исключить такую возможность. В частности, соучредители «Грандиса» братья Умалатовы, по моим сведениям, прямо замешенные в преступной деятельности, в какой-то момент усомнились в надежности Хомякова и, опасаясь того, что он может узнать о наркотиках и сообщить об этом компетентным органам, пытались устранить его из бизнеса. Для этого они наняли некую Ольгу Сергиенко, которая по их прямому указанию внедрилась в ближайшее окружение Хомякова, вступила с ним в близкие отношения и пыталась пристрастить его к наркотикам и алкоголю.

    Она была его любовницей и провоцировала Хомякова на неадекватные поступки. Используя свое влияние на него, Сергиенко подстрекала Хомякова на конфликт с Умалатовыми, Островским-старшим и его заместителем Петрушенко. Хомяков ушел из семьи и проживал с Сергиенко у себя на даче в Одинцовском районе, где, по моим сведениям, регулярно происходили оргии.

    Несколько раз Хомяков появлялся на работе в состоянии алкогольного или наркотического опьянения. Однажды он сорвал работу торгового центра, выбежав из своего кабинета в торговую зону без одежды. В одной руке он держал икону, а в другой – большой православный крест. В таком виде он расхаживал по «Грандису», выкрикивая проклятия в адрес чеченцев Умалатовых и еще каких-то людей, фамилии которых мне ничего не говорят. В тот день торговый центр пришлось закрыть, а сотрудники службы безопасности во главе с Петрушенко схватили Хомякова и увели его. Хочу отметить, что лично я всего этого не видел. Мне рассказывали об этом инциденте сотрудники «Грандиса», которые при этом присутствовали, и у меня нет оснований не доверять их словам».

    Из дальнейших показаний Козенко следовало, что через несколько дней после скандала с голым Хомяковым, расхаживавшим по «Грандису» с иконой и крестом, братья Умалатовы предложили ему выйти из бизнеса. Они обещали немалые отступные, но Хомяков отказался. Вследствие начавшегося конфликта работа торгового центра была парализована, коллектив головной компании разделился на тех, кто поддерживал Хомякова, и на тех, кто встал на сторону Умалатовых. Сотрудники службы безопасности, которыми руководил Петрушенко, не пускали сторонников Хомякова в здание торгового центра и в офис компании. Но самого Хомякова никто не видел, и вскоре выяснилось, что его и главного бухгалтера компании Карпухиной нет в Москве.

    Провоторов отложил протокол и достал из ящика стола заявление Хомякова, которое тот передал ему несколько месяцев назад. В заявлении Хомяков писал, что вместе с главным бухгалтером Карпухиной он был похищен людьми Умалатовых, которые, воздействовав на похищеных какими-то препаратами, вывезли их в беспамятстве на Багамские острова, где под охраной содержали в доме, принадлежавшем Умалатовым. Хомяков утверждал, что свобода передвижения его и Карпухиной была ограничена, поэтому они не имели возможности сообщить своим семьям о том, где находятся. Через несколько дней на Багамах появились сами братья Умалатовы, которые угрожали Хомякову убийством в том случае, если он не передаст им по договору контрольный пакет акций «Грандиса» и не оставит пост гендиректора компании. Вскоре, однако, Хомякову и Карпухиной удалось бежать. С помощью российского консула на островах они связались со своими семьями в Москве, которые выслали похищенным деньги на билеты домой.

    Это заявление Хомякова не было приобщено к материалам уголовного дела. Серебряков, с которым Провоторов советовался на этот счет, долго смеялся, читая о похождениях Хомякова на Багамах, а потом сказал, что на месте Умалатовых, скорее всего, тоже вывел бы Хомякова из бизнеса.

    «Надо же придумать такое! – Серебряков вытер слезы, выступившие на глазах от смеха. – Ну совсем люди врать разучились. Это ведь даже и не вранье, а клиника какая-то. Нет, пьяные врут убедительнее. Это он нанюхался чего-нибудь. Или наглотался».

    Но вот теперь сведения, которые Хомяков привел в заявлении на имя следователя Провоторова, подтверждались показаниями Козенко.

    Дело «Грандиса» обрастало новыми обстоятельствами, на фоне которых недополучение бюджетом таможенных пошлин на сумму 500 тысяч долларов выглядело весьма бледно. Недоплатой пошлин грешила каждая вторая компания, участвующая во внешнеэкономической деятельности. Даже если такие факты и оказывались в поле зрения правоохранительных органов, людей за это, как правило, не сажали. Именно поэтому, наверное, когда дело «Грандиса» возбудили в первый раз, семь лет назад, следствие избрало меру пресечения для подозреваемых лишь в виде подписки о невыезде. Более того, тогда всех очень удивило то, что Хомяков нашел и заплатил таможенникам недостающую сумму. Он тогда много говорил о несовершенстве таможенного законодательства, которое препятствует нормальной внешнеторговой деятельности фирм, превращая их в легкую добычу чиновников, навязывающих предпринимателям свою «крышу». В случае с «Грандисом» последнее легко объяснялось, потому как торговый центр на тот момент был крупнейшим мебельным магазином в Москве и, как говорили, даже в Европе.

    Провоторов откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Итак… Что – итак? Все виновные должны быть наказаны – кроме тех, кто наказан быть не может. Аксиома: всюду жизнь. Он сунул руку в карман – вот он, ключик, вот он, ордер. Пальцы вспотели. Он вытер руки платком. Посмотрел на часы – была половина двенадцатого. До следственного изолятора он доедет минут за сорок. Снял телефонную трубку, помедлил, набрал номер, прокашлялся.

    – Вагит Аскерович, приветствую! Это Провоторов. Я еду к вам, мне нужно встретится с подследственной Катамадзе. Да. Очень срочно. Нет, без адвоката. Это не допрос. Формальности уладим потом. Спасибо. Выезжаю.

    На другом конце провода был начальник СИЗО «Матросская тишина» Вагит Мамедов. За полчаса Катамадзе подготовят к встрече со следователем, не сомневался Провоторов. Он вызвал служебную машину.

    Обычно с автомобилями всегда были проблемы, но на этот раз дежурный не стал мямлить и отнекиваться: мол, машины все заняты, да и вообще… Провоторову даже не пришлось ссылаться на плохое самочувствие – дежурный радостно отрапортовал, что машину подадут к подъезду мигом. «Не беспокойтесь, Владимир Андреевич, можете выходить!» А ведь еще вчера дежурные не только его имени-отчества, но и фамилии не могли вспомнить. Похоже, что Серебряков постарался освежить их память.

    Он спрятал документы в сейф, запер его на оба замка и опечатал. Остановился у небольшого зеркала, висевшего на стене между шкафом и дверью. Ну и ну. Вид у него был болезненный, усталый. Синяки под глазами, которых еще вчера не было, выделялись на бледном лице.

    В машине с кондиционером он почувствовал себя лучше. Полчасика можно и подремать. Отец говорил, что в машине можно отлично выспаться, если научиться отключать сознание. Сыну это никогда не удавалось. Сейчас его мысли текли беспорядочно, хаотично: Козенко, Островский, Хомяков, Багамы… На Багамах хорошо: море, белые пляжи, пальмы. Страна бездумного, безотчетного счастья. Рай. Он никак не мог понять, что же хорошего там, в раю. Праведники наслаждаются, но чем? Созерцанием Бога. Наверное, как йоги. То есть медитируют, впадают в транс, из которого уже никогда не выходят. Навсегда остаются в другой реальности, которая не имеет ничего общего с грешной землей.     Наверное, именно об этом и мечтала Верочка Тундра. О чем-то таком. О жизни без мужчин, которые заваливали ее на полу, пока мать болтала с подружками в кафе, а потом трусливо оправдывались, лгали и в конце концов исчезали. О жизни без матери, которой не было дела до цыпленка. «Ах, милочка, кто в юности не писал стихов? Все пишут. Но это не сердце у тебя кровоточит – это всего-навсего менструальные кровотечения. Вот ты и взрослая». Она мечтала о жизни без этой жизни, а так – не бывает. Жизнь – настоящая жизнь – рано или поздно достанет человека, спрячься он хоть в тибетском дацане, хоть в кокаиновом тумане. Жизнь настигнет, но беглец не успеет это почувствовать.

    Через две недели после выписки из больницы Верочка ушла из дома. Карина Олимская спохватилась не сразу, а когда спохватилась, было уже поздно. Дочь наотрез отказалась возвращаться домой.

    Однажды дочь уговорила Провоторова навестить Тундру. Верочка жила на заброшенной фабрике в пригороде – там обосновалась коммуна накроманов, у которых все было общим – скудная еда, постель, женщины и дешевые наркотики. И так же сообща они создавали новое искусство.

    Провоторов оставил машину на стоянке, откуда они около часа брели мимо приземистых кирпичных корпусов с выбитыми стеклами, мимо заборов с обрывками колючей проволоки поверху, покосившихся сторожевых вышек, куч ржавого железа, гнилых досок. Надя поеживалась: она чувствовала себя тут неуютно. «Фантастический пейзаж, – пробормотала она. – В кино это, конечно, выглядело бы классно. Но вот жить тут…»

    На фабрике пахло масляной краской, керосином и экскрементами. Стены цеха были украшены надписями, таинственными знаками и непонятными рисунками. За штабелем серых досок были разложены матрасы, валялись одеяла, одежда, какие-то ведра, грязные тарелки, школьный глобус, обрывки грязных бинтов, ржавые консервные банки. На одной сохранилась этикетка – «Паштет шпротный». Провоторов вспомнил: в студенческие годы они называли эти консервы «паштетом рвотным». Рядом с банками валялся шприц.

    При виде шприца у Провоторова перехватило дыхание, он переменился в лице. «Пап, ты обещал! – зашептала горячо дочь. – Ты же обещал, что никаких прокурорских штучек не будет! Мы тут в гостях! Ну пожалуйста!»

    Он кивнул: «Я помню».

    Ему стыдно было признаться в этом даже себе, но он ждал этой встречи с Верочкой. Она позвонила Наде и позвала их не просто так, а на выставку. Кажется, так это называлось. На фабрике в тот день высталялся «последний из андеграунда» – имени его, которое тут произносилось почтительным шепотом, Провоторов так и не запомнил. Верочка со смехом называла его Шахиншахом Преисподней.

    Она взяла его за руку – Провоторов смутился – и повела в Святилище, где были выставлены объекты Шахиншаха. Инсталляция называлась «Перед тобой открыты все двери» и представляла собой десяток дверей. Провоторов открыл одну дверь – за ней сидел злющий питбуль. За другой дверью его ждали омерзительные пауки-птицееды в аквариуме, за третьей – убийца с пистолетом… Открыв последнюю дверь, он увидел тьму, словно то был вход в подземелье. «Ад поджидает нас всюду, – с серьезным видом пояснила Верочка. – За любой дверью, там, где не ждешь». «Только ад?» – спросил Провоторов. Верочка улыбнулась – она, конечно же, была под кайфом.

    Народ на выставку все прибывал – рядом с фабрикой то и дело парковались дорогие машины. Шахиншах Преисподней причащал паству кокаином и говорил о том, что творчество сродни смерти: художник останавливает мгновения.

    Провоторову стало скучно. Он чувствовал себя тут не в своей тарелке. Да и Наде надоела бессюжетная болтовня нанюхавшихся гостей, запахи нечистот, грязь, ржавчина. Она грустно поцеловала Тундру на прощание. Верочка снова взяла Провоторова за руку, но ее прикосновение было каким-то безжизненным. На ней была грязная майка, шорты и резиновые шлепанцы. Правая рука была забинтована, чтобы не бросались в глаза следы уколов. У Провоторова сжалось сердце. Он поспешно простился с Тундрой.

    Всю обратную дорогу они с Надей молчали.

    «Что-то кончилось, – сказала дочь, когда они подъехали к дому. – Не понимаю только – что».

    «Электричество», – сказал отец.

    «Электричество?» – удивилась Надя.

    «Ну да, электричество».

    Осенью Тундру похоронили. Никто не удивился ее смерти: за любой дверью ее ждал только ад, потому что ничего другого она уже и сама не ждала. Отец, конечно же, был прав: не все ключи – ключи. Да и не все двери – двери.

    Это случилось три года назад.

    – Приехали, Владимир Андреевич, – сказал шофер.

    Провоторов очнулся. Машина стояла у ворот «Матросской тишины».

    – Вас подождать?

    – Нет, спасибо. – Он вылез из машины, прикрывая ладонью глаза: солнце палило нещадно. – Я уж как-нибудь сам.

    Глава 5. Красная шерстяная нить

    Наталья Катамадзе была московской грузинкой в четвертом поколении – ее прадед служил в Наркомате иностранных дел еще в те времена, когда внешней политикой РСФСР руководил обожатель Моцарта, алкоголик и гомосексуалист Чичерин. Она окончила иняз, где познакомилась со своим будущим мужем Петром Васильевым. Оба работали переводчиками – она с немецкого, он с итальянского – в «Грандисе». В конце 90-х годов Наталья Катамадзе стала руководителем отдела маркетинга компании.

    Она была арестована по делу Хомякова, но следствие не считало ее такой уж важной фигурой: изо всех арестованных она явно была наименее информированным и менее других посвященным в детали участником дела. Всем было понятно, что не она принимала решения о контрабанде мебели и уходе от налогооблажения. Ее мужа так и вовсе занесли в список второстепенных свидетелей, допросили пару раз и отпустили под подписку о невыезде. Несколько месяцев назад он погиб в драке с хулиганами у ночного магазина.

    Но сейчас, когда дело о контрабанде мебели приобрело новые, неожиданные черты, Провоторов решил, что Катамадзе может стать ценным свидетелем.

    Расчет его был прост: Наталья Катамадзе была единственной женщиной среди арестованных по делу «Грандиса». Она была матерью пятилетней девочки, с которой ей не разрешали встречаться: три месяца назад по указанию Серебрякова обвиняемым по мебельному делу запретили свидания с родными. Тридцатипятилетняя женщина из старой интеллигентной семьи, долго лечившаяся от бесплодия и наконец-то ставшая матерью, женщина, которая вдруг оказалась в тюрьме, где и узнала о страшной смерти мужа, а вскоре после этого была лишена возможности видеться с дочерью, – такая женщина была самым подходящим объектом для атаки. Вдобавок она была грузинкой, а восточные женщины, даже если они москвички в четвертом поколении, остаются особами чрезвычайно эмоциональными. Это тоже играло на руку следователю.

    Конечно же, она не могла сказать ему ничего нового о контрабанде мебели, Провоторов прекрасно это понимал. Но контрабанда его и не интересовала.

    Когда вчера вечером он листал материалы дела, готовясь к встрече с журналистом, ему принесли перевод письма из германской полиции. Генпрокуратура разослала запросы о связях людей, подозреваемых в контрабанде, чуть не по всему свету. И чуть не каждую неделю Провоторову приносили ответы то из США, то из Италии, то из Бразилии… Коллеги из правоохранительных органов этих и других стран информировали Москву о подставных фирмах-однодневках, фальшивых документах и людях с липовыми документами, но эти сведения мало помогали в расследовании.

    Письмо же из Германии Провоторова насторожило.

    Немецкая полиция сообщала русским коллегам о том, что одна из фирм, упомянутых в запросе Генпрокуратуры России, проходит по делу об известном колумбийском наркокартеле Норте-дель-Валье, который является сейчас главным поставщиком кокаина из Латинской Америки. Эта же фирма с ничего не говорящим названием ADSR проходила по кокаиновому делу в Голландии и Бельгии, а по делу «Грандиса» в России – как поставщик встроенной бытовой техники из Германии и Голландии.

    Наталья Катамадзе и ее муж участвовали в переговорах с иностранными партнерами «Грандиса» в качестве переводчиков, они же составляли договоры и нередко возили документы за границу. То есть, как считал Провоторов, Катамадзе и ее муж Васильев мало знали о контрабанде мебели, зато могли хотя бы кое-что знать о поставках кокаина, о людях, которые этим занимались. И Катамадзе, конечно, не могла догадываться о том, что Провоторов станет спрашивать ее не о спальных гарнитурах, а о наркотиках. И с этой стороны она атаки, конечно, не ожидала.

    В комнату для допросов ввели Наталью Катамадзе. Еще недавно это была хоть, может, и чересчур полная, но ухоженная, уверенная в себе женщина с красивыми восточными глазами и безупречными зубами. Сейчас же она выглядела гораздо старше своих лет и казалась неряшливой беженкой, которая из-за перенесенных несчастий готова рыдать по поводу и без.

    Она села напротив. Провоторов отпустил конвоира.

    – Наталья Зурабовна, это не допрос, – начал он. – Да вы и сами видите. Если не захотите говорить со мной, можете встать и уйти.

    Она испуганно кивнула, но не тронулась с места.

    Провоторову снова становилось нехорошо. Он достал из упаковки второй бумажный носовой платок и вытер пот, выступивший на лбу и висках. Первый платок, скомканный и влажный, лежал перед ним на чистом столе.

    – Извините, неважно себя чувствую, — продолжал следователь. — Понимаете, выясняются новые обстоятельства. Хотя я и не должен с вами об этом говорить, но мне кажется, что это необходимо. Самое время…

    Катамадзе подняла взгляд на следователя и, казалось, хотела что-то сказать, но промолчала.

    – Вы знаете, за что убили вашего мужа? — спросил Провоторов после небольшой паузы.

    Катамадзе тихо заплакала, закрыв лицо руками.

    Провоторов достал из ящика стола граненый стакан, встал и подошел к раковине в углу около двери, налил воды из крана, вернулся к столу и поставил стакан перед Катамадзе. Рядом он положил еще один бумажный носовой платок, который вытянул из пачки. Женщина сделал несколько глотков, громко всхлипнула.

    – Я уже почти год под арестом, мужа убили семь месяцев назад, когда я была здесь. Откуда я могу знать? Мне сказали, что на него напали хулиганы на улице… ударили ножом… Я три месяца Ниночку не видела…. – При упоминании о дочери из глаз ее снова потекли слезы. – Вы же не разрешаете свидания…

    Она снова разрыдалась.

    – Наталья Зурабовна, я всегда шел вам навстречу, но не все от меня зависит, вы должны это понимать… – Провоторов подумал, что, если сейчас не переломить ситуацию, то встречу с подследственной можно считать законченной.

    – Я знаю, что происходило в «Грандисе» на самом деле, и если вы мне поможете…

    – Что бы там ни происходило, Владимир Андреевич, – торопливо перебила его Катамадзе, – я не имею и никогда не имела никакого отношения к тому, в чем меня обвиняют! Вы почти полгода допрашивали меня чуть ли не каждый день и понимаете, что ни заниматься контрабандой, ни подделывать таможенные документы я не могла. – Она всхлипнула. – Мало того что мужа убили, так еще и дочь осталась сиротой при живой матери…

    Похоже, она была готова снова расплакаться, но Провоторов не оставил ей на это времени.

    – Слушайте, Наталья. Козенко дал показания о том, что работал на ФСБ и занимался контрабандой наркотиков под видом поставок мебели для «Грандиса». У меня есть подтверждения. К этому причастны Островский-старшй и братья Умалатовы, которые пользовались мебельным каналом несколько лет. Я почти уверен, что вы знали о том, чем они занимаются. Слишком уж близко вы были… рядом с ними… Я все понимаю. Хоть я и сижу по другую сторону стола, я понимаю, почему вы молчите об этом. – Провоторов сделал паузу. – Но поймите, то, что происходит, может коснуться всех… вас, меня… всех… Это дело страшнее, чем вы думаете. Страшнее, чем думал я. Я занимаюсь расследованием уже два года, но только сейчас начал понимать, из-за чего весь этот сыр-бор. – Он снова помолчал, собираясь с мыслями. – Я сочувствую вам… вашему несчастью… Вам странно будет это услышать от меня, но я считаю, что вы не должны сидеть в СИЗО. – Он наклонился к Катамадзе и чуть понизил голос. – Я даже думаю, что вы действительно ни в чем не виноваты. – Он выпрямился. – Но вы знаете о наркотиках. Не можете не знать. – Следователь сделал глубокий вдох, его мутило, он жестом остановил Катамадзе, которая хотела что-то сказать. — Козенко вышел из игры. Мы сейчас даже не знаем, где он, в СИЗО его нет. Скажите, вы готовы дать показания о том, что в действительности происходило в «Грандисе» и что компанию и аффилированные с ней структуры наркоторговцы использовали как прикрытие, назвать имена людей, которые в этом замешаны?

    – Но я не знаю никаких имен, – пролепетала Катамадзе.

    – А я думаю, что знаете. – Провоторов выложил на стол фотокопию письма из немецкой полиции и текст перевода письма на русский язык. – Это письмо, а это перевод. Но немецким вы владеете, так что перевод тут, наверное, будет лишним. Вам знакома эта фирма?

    Катамадзе быстро пробежала письмо глазами – оно было коротким – и кивнула.

    – Ну да, мы вели с ними переговоры… они поставляли нам встроенные электроплиты, посудомоечные машины… что-то там еще…

    – Скажу вам по секрету, Наталья Зурабовна: в немецкой полиции очень мало простаков. И уж если они решили сообщить нам о том, что эта фирма замешена в деле о международном наркотрафике, значит, у них были на то веские основания. Очень веские! Вы меня слышите? Это же тонны кокаина, Наталья!

    Она вздрогнула и кивнула.

    – Да-да, конечно, я постараюсь… я вспомню… сейчас…

    Провоторов понимал, что рискует. Еще как рискует! Если в комнате для допросов установлена подслушивающая аппаратура, а она, скорее всего, установлена, то уже через пару часов запись его разговора с Катамадзе будет у начальника ГУИНа, а тот в зависимости от обстоятельств либо свяжется с Серебряковым, либо не свяжется, либо сообщит кому-то еще. Однако начальник изолятора Мамедов хорошенько подумает, прежде чем ставить свое руководство в известность об этом разговоре: ведь он позволил Провоторову встретиться с обвиняемой Катамадзе, нарушив заведенный в СИЗО порядок. В книге посещений подследственных нет записи о том, что Провоторов встречался с Катамадзе. Это серьезное процессуальное нарушение, и если о нем станет известно, начальнику СИЗО не сносить головы. Люди из ГУИНа и Минюста в этих играх не участвуют, думал Провоторов, и Мамедов наверняка просто припрячет запись, чтобы подстраховаться. А это будет страховкой и для самого Провоторова.

    Эта женщина вряд ли понимала масштабы происходящего, но ей можно объяснить то, что она должна сделать и почему. Именно поэтому он и приехал сюда. Провоторов отлично понимал, что и Катамадзе, и Хомякова, и остальных обвиняемых, которых арестовали и держат в СИЗО, должны либо приговорить и упечь на несколько лет, чтобы молчали, либо убить.

    Теперь-то Провоторов понимал, почему не раскрыто покушение на Козенко. Сейчас он уже не мог исключить и того, что мужа Катамадзе Петра Васильева совсем не случайно зарезали у ночного магазина в Строгино какие-то местные хулиганы, кторых так и не нашли. В материалах дела сообщалось, что на место преступления выезжала оперативная бригада ФСБ. Почему ФСБ? И почему эти оперативники не оставили никаких следов в протоколах и других материалах, связанных с делом об убийстве Васильева?

    Незадолго до того было еще и убийство отставного офицера-моряка Перевезенцева, главы Ассоциации мебельщиков, который открыто называл хозяев «Грандиса» и тех, кто за ними стоит, мошенниками, заинтересованными в коррупции и неразберихе на таможне. При этом моряк намекнул и на то, что мебельная контрабанда может быть прикрытием для каких-то гораздо более серьезных дел. Вряд ли он что-то знал наверняка, но и намека хватило: через несколько дней Перевезенцева расстреляли прямо на больничной койке в госпитале, куда он лег на плановое обследование.

    И наконец, загадочная смерть журналиста и депутата Юрия Никишихина, который умер в больнице якобы от острой аллергической реакции. Его родные и коллеги продолжали утверждать, что журналиста отравили. Никишихин много писал о деле «Грандиса» и завалил Генпрокуратуру депутатскими запросами по этому поводу. Не исключено, что и ему стало что-то известно о наркотиках.

    Убирали одного за другим тех, кто слишком много знал.

    Кто следующий?

    «Хичкок какой-то, – подумал Провоторов. – Мрачное средневековье…»

    Ему становилось все хуже, словно сами эти мысли и были ядом, который разъедал его организм. Растрепанная рыжая Катамадзе что-то говорила, вытирая руками слезы с пухлых щек и жестикулируя, но Провоторов больше не понимал ни слова. Он попытался встать, ухватившись за край стола, увидел широко раскрытые зеленые глаза подследственной, не удержался на ногах и сполз на пол. Его вырвало, и он потерял сознание.

    Провоторов пришел в себя под утро и не сразу понял, где находится. Он лежал навзничь на кровати. Комната была маленькой и темной – у окна стояла ширма. Стены, похоже, выкрашены масляной краской. Кажется, желтой. А может быть, серой. Повернув голову налево, он увидел тусклый блеск. Шевельнулся. Левая рука была привязана бинтом к кровати. К локтевому сгибу пластырем прикреплена какая-то штука. И тут он все вспомнил! С облегчением выдохнул: капельница! Ну да, конечно же, это капельница. Слева на штативе висят банки с физраствором – раз, два… четыре банки… Руку привязали только затем, чтобы он во сне случайно не освободился от иголки, воткнутой в вену. Когда ему было четырнадцать, он заснул в комнате со свежевыкрашенными стенами и отравился парами краски. В больнице его левую руку точно так же привязывали к койке. Тогда все, по счастью, обошлось.

    А сейчас? Что же с ним сейчас?

    Провоторов повернул голову направо. За дверью послышался звук – по коридору везли тележку, уставленную каким-то стеклом – бутылками или банками. Слышно было, как скрипит несмазанное колесико и дребезжит стекло.

    Голова не болела, но кружилась. Он как будто то погружался в сон, то всплывал. Закроешь глаза – вокруг плескалось что-то жемчужное, сверкающее. Искры. Электрические искры.

    Когда хоронили Верочку Тундру, вдруг началась гроза. Это было очень странное зрелище – гроза в конце ноября. Голые черные деревья, жухлая трава, серое небо, молнии – словно деревья с кривыми мелкими ветками.

    Провоторову никогда не приходилось вести дела, связанные с наркотиками. После того как они побывали на заброшенной фабрике, где проводил свою выставку Шахиншах Преисподней, Провоторов попросил дочь больше не встречаться с Тундрой: «Во всяком случае, там, на фабрике… и вообще, в таких местах вроде фабрики… Ты же понимаешь, каково мне, Надя. Я вообще не должен был туда ехать, потому что я не частное лицо. То есть я не таксист, не повар и даже не начальник управления культуры – они могут быть частными лицами, но не я. Я – следователь прокуратуры, и что-то мне подсказывает, что очень скоро этот Шахиншах и его компания окажутся в следственном изоляторе. Или в морге».

    Надя накричала на него («Она моя подруга! Я не могу бросить ее – ей нужна помощь! Если я ее брошу, у нее никого не останется! Ни-ко-го!»), но с Верочкой встречаться перестала. По крайней мере, Провоторов ничего об этом не знал. После смерти Тундры выяснилось, что Надя пыталась встретиться с подружкой, но той было не до нее. Она жила с Шахиншахом той жизнью, о которой, видимо, и мечтала. Без матери, без ее мужчин – правда, по-прежнему с кокаином и амфетамином.

    Вскоре милиция добралась до фабрики. Тундру обнаружили под завалом из досок и всякого мусора. Она лежала ничком на липком бетонном полу, но узнали ее не сразу – голова ее была разможжена молотком, который валялся рядом с телом. Никто и не позаботился о том, чтобы спрятать главную улику или стереть отпечатки пальцев.

    Когда на фабрику ворвалась милиция, компания и ухом не повела. Все были под кайфом. Шахиншах Преисподней – седой грузноватый мужчина – разрисовывал пальцем лицо одной из девушек. Он макал палец в чашку с краской и наносил рисунок на щеки и лоб. Никто из них даже не понял, что происходит. Их вели к автозаку через горы мусора. Они брели, спотыкаясь и что-то мыча, а некоторые даже пели. Они не понимали, кто и куда их ведет.

    Эксперты установили, что на ручке молотка были отпечатки пальцев Шахиншаха, а в чашке, из которой он брал краску, – кровь Верочки Тундры, смешанная с гуашью. На допросе он только качал головой – длинные седые волосы мотались из стороны в сторону, как занавеска, – и твердил: «Она называла меня отцом… эта дурочка называла меня отцом…» Он просто не помнил, почему убил Верочку.

    На кладбище Надя казалась чужой, отстраненной. Но когда вдруг разразилась гроза и дождь хлынул с новой силой, она прижалась к отцу. У Провоторова перехватило горло.

    Он снова открыл глаза, когда в палату вошли люди в белых халатах и  марлевых масках. Ширму отодвинули, и в окно ударил поток солнечного света. Провоторов поднял левую руку – капельницу сняли, на локтевом сгибе остался только едва заметный след от пластыря да крохотное пятнышко на месте укола.

    – Как мы себя чувствуем? – спросил врач, беря его за руку. – Голова кружится? Во рту сохнет?

    – Немного… Что с моей одеждой?

    – С одеждой?

    – Мои документы… служебное удостоверение… телефон…

    – С одеждой все в порядке, Владимир Андреевич. Только она нуждается в стирке. Понимаете? Вас доставили с отравлением. В таких случаях человек часто не контролирует функции своего организма, например, мочеиспускание и дефекацию. Вы чем-то сильно отравились, Владимир Андреевич, очень сильно. Не помните – чем? Что-то съели… или выпили?

    Врач выжидательно замолчал.

    Провоторов пожал плечами.

    – Не знаю… вроде ничего такого не ел и не пил… Бутерброды, чай, минералка… квас…

    Врач сделал знак – свита вышла.

    – Владимир Андреевич, это не простое пищевое отравление…

    – Вы можете снять это? Маску…

    Доктор снял маску – это был пожилой мужчина с густыми усами и брежневскими бровями – и присел на край кровати.

    – Это не простое пищевое отравление, Владимир Андреевич, – повторил врач. – Судя по заключению нашей лаборатории, у вас настоящее отравление. – На слове «настоящее» он сделал ударение. – Понимаете?

    – Как мне вас называть, доктор?

    – Казарновский. Николай Ильич Казарновский. – Врач улыбнулся. – Но к знаменитой певице не имею никакого отношения.

    – Николай Ильич, вы хотите сказать, что меня намеренно отравили?

    – Именно это я и хочу сказать. Яд нам неизвестен – это какое-то очень сложное, многокомпонентное вещество. В ваших документах указано, что вы – сотрудник прокуратуры из Санкт-Петербурга…

    – Следователь. Сейчас нахожусь в командировке в Генеральной прокуратуре.

    – Ну да, у вас пропуск в Генпрокуратуру… – Врач помолчал. – Это очень серьезно. Я, конечно, не имею права знать, чем вы там у себя в прокуратуре занимаетесь, но, видимо, чем-то таким… – Он покрутил пальцами. – Я обязан сообщить в милицию, Владимир Андреевич. Похоже, что это преступление. Ваши анализы мы должны передать по назначению, чтобы там установили, чем же вас отравили.

    – По назначению – это куда?

    – В милицию. В Министерстве внутренних дел свои порядки. Да у них и лаборатории не чета нашим – у них институты.

    – Вы уже сообщили?

    – Пока нет.

    Провоторов задумался.

    – Вы, конечно, обязаны это сделать, – медленно проговорил он, – но, может быть, нужно еще раз попробовать… провести исследования, сделать новые анализы… чтобы не ошибиться… Я не сомневаюсь в ваших работниках, но это же очень серьезное дело, вы сами говорите…

    – Владимир Андреевич… – Врач вздохнул. – Мы взрослые люди. Вы не хотите, чтобы я сообщал в милицию?

    – Нет-нет! Я просто прошу еще раз все проверить. Мало ли что… Криминальные отравления – это всегда такая морока. Иногда трудно понять, что к чему…

    Врач снова вздохнул.

    – Я могу еще раз проверить, разумеется, если вы так настаиваете… если вы считаете, что так будет лучше для вас…

    «Для вас» он выделил голосом.

    – Это и для меня, и для дела будет лучше, – сказал Провторов. – Не похоже, чтобы я тут у вас просто так взял да умер…

    – Честно говоря, я ничего не могу гарантировать: я врач, а не гадалка.

    – Ну до завтра дело может потерпеть?

    – Будем надеяться.

    – Можно принести мою одежду? Или хотя бы документы и телефон.

    – Я скажу медсестре. – Врач надел маску. – Вы сильно рискуете, Владимир Андреевич. Надеюсь, вы знаете, что делаете.

    – Я тоже.

    Врач поднял свои брежневские брови – юмор пациента был ему не совсем понятен – покачал головой и вышел.

    Минут через десять медсестра принесла бумажник, конверт с ключом от квартиры и ордером, паспорт. Телефона, по ее словам, среди его вещей не было. Провоторов не стал спорить – это было бессмысленно.

    – А какая это больница? – спросил он.

    – Усачевская, – ответила медсестра. – Если бы телефон был, я б его вам принесла. Мне чужого не надо, у меня своих два.

    – Да я вас ни в чем не подозреваю! – Провторов махнул рукой. – Усачевская – это же, кажется, детская?

    – Здесь работал сам Малецкий, – сказала медсестра. – Слышали про такого? Станислав Яковлевич Малецкий, хирург.

    Он кивнул.

    Медсестра повздыхала – «Надо же, как нехорошо с вашим телефоном получилось» – и вышла.

    Станислав Малецкий… Где-то он и впрямь слышал это имя. Детский хирург? Нет, это имя в его памяти было связано вовсе не с детской хирургией.

    Через час ему снова поставили капельницу.

    Видимо, ему вводили снотворное – весь день он провел в полудреме. Когда удавалось сосредоточиться, мысли крутились вокруг ядов и отравлений. Он пытался вспомнить – час за часом, минута за минутой – все, что делал в последние два-три дня: что ел, что пил, с кем ел и пил, – и по всему выходило, что отравили его на даче заместителя генерального прокурора Серебрякова. Но он не мог поверить в то, что так и было задумано, когда его повезли на эту чертову дачу. Заместитель генпрокурора России и заместитель руководителя администрации президента России подсыпают яда следователю Провоторову? Скажи кому-нибудь такое – засмеют. Глупость, чушь, абсурд. Смехотворная нелепость. Если даже допустить, что людям вроде Серебрякова и Абрамова понадобилось вдруг убрать Провоторова, они просто отстранили бы его от дела, потом выгнали из прокуратуры… да мало ли средств для того, чтобы опустить старшего советника юстиции до положения, например, какого-нибудь охранника на макаронной фабрике. Для этого вовсе не нужно приглашать его на спецдачу, открывать ему глаза на кокаин, вручать ключ и ордер от московской квартиры, угощать французским коньяком… Коньяк, кстати, Серебряков достал из шкафчика сам, сам же и налил его в бокалы – пили все трое, без дураков. Отравление – это уж какая-то шпионская пошлость. Бывает, конечно, но не так часто, как думают телезрители.

    А в его случае?

    Нет, что-то тут не так.

    Он знал, что в 1926 году по приказу наркома Менжинского в ОГПУ была создана спецлаборатория, занимавшаяся ядами и наркотиками, которыми травили врагов советской власти – преимущественно за границей. А на испытания ядов зазывали добровольцев – такие были времена. В декабре 1927 года в «Красной газете», например, писали: «Подобно тому как ядовитый мышьяк, будучи принят в малых дозах, оказывает целебное действие, так и боевые отравляющие вещества могут оказывать ценные медицинские услуги при надлежащей дозировке. Так, отмечено, что иприт, “король газов”, оказывает благоприятное действие на лечение туберкулеза… Люизит — “роса смерти” — уже применяется при лечении полупараличей с хорошими результатами».

    Результаты, наверное, и впрямь были хорошими – к делу привлекли лучших специалистов, врачей-бактериологов и химиков. В 1938 году в НКВД была создана лаборатория №12 – ее еще называли «лабораторией Х» или Камерой, где знаменитый Григорий Майрановский с подручными создавал яды, которые было трудно обнаружить в организме убитых. Там был создан, например, самый страшный яд НКВД – К-2. Люди умирали от К-2, а вскрытие показывало сердечную недостаточность. Майрановский экспериментировал с дигитоксином, колхицином, таллием, рицином. Яды испытывали на приговоренных к смерти – это выяснилось после смерти Берии. Тогда же лабораторию официально закрыли, а Майрановского – посадили. Когда по выходе из тюрьмы он предложил свои услуги Хрущеву, тот велел снова его посадить. А вскоре знаменитый отравитель умер – как это ни смешно, от сердечной недостаточности. Лаборатория Майрановского находилась в Варсонофьевском переулке, рядом с тюрьмой НКВД.

    Понятно, что после закрытия Камеры и ареста Майрановского яды остались в арсенале спецслужб (и не только советских). Для их создания вовсе не нужно было возрождать Камеру – в Советском Союзе было достаточно НИИ, занимавшихся «специальной химией». Однако отравление было слишком специфическим средством, чтобы использовать его, как говорится, сплошь и рядом, а по эффективности оно сравнимо разве что с кухонным ножом. Но вот на широкую публику – телезрителей и читателей газет – само слово «яд» производит магическое действие. Этим обычно и пользуются политики, манипулирующие массами телезрителей и читателей газет.

    Но Провоторов к политике не имел никакого отношения. Он был нужен Серебрякову и Абрамову – они не могли, по крайней мере на этом этапе, избавиться от него при помощи яда или пистолета. Ответ на вечный вопрос – Qui prodest? Кому выгодно? – был однозначным: не им. Тогда – кому? Кто-то играл не только против Провоторова, но выходит, что и против Серебрякова и Абрамова. Этот таинственный Кто-то имел отношение к кокаину, это было очевидно. Провоторову нужна была ниточка, хоть какая-нибудь ниточка…

    Ну да, ниточка.

    Он открыл глаза и шепотом выругался. Красная шерстяная ниточка на запястье. Как ее звали, ту женщину на даче, которая принесла ему чай? Инесса… Инна Сергеевна! Он еще так умилился, заметив на ее запястье красную шерстяную нитку – как у его матери. Неужели она? А почему бы и нет? Скромная служащая с безупречной репутацией. Тень. Все слышит, все видит, имеет доступ всюду. Страшная тень.

    Он откинулся на подушку, перевел дух.

    Сначала ощущние слежки, потом эта старуха на эскалаторе, которая сняла черные очки и перекрестила его, теперь вот Инна Сергеевна с ее красной шерстяной ниточкой на запястье… Может, он и впрямь сбрендил?

    Но ведь кто-то же его отравил. Этот Казарновский (ага, вот почему вспомнился Майрановский – по созвучию имен!) вряд ли стал бы без веских оснований паниковать и пугать следователя Генпрокуратуры. Врач должен сообщить о своих подозрениях в милицию – это его обязанность. Точно так же он обязан сообщать в милицию, например, о пациентах с огнестрельными ранениями.     Ну хорошо, приедет следователь из милиции – что Провоторов ему расскажет? О каких подозрениях сообщит? О разговоре на даче заместителя генерального прокурора России? Об Абрамове? О кокаине? О друзьях президента?

    Провоторов даже застонал от бессилия.

    Телефон! Куда подевался телефон? В комнате для допросов он не доставал телефон. Конечно, он мог выпасть, когда Провоторова бегом несли в машину. Конечно, его могли украсть санитарки или медсестры. Но его могли изъять – на всякий случай. И что, если после звонка врача в милицию приедут не милиционеры, а те, кому так хочется убрать Провоторова? Ну да, раз уж пошла такая игра, – возможно все.

    Тут он наконец вспомнил, откуда ему известна фамилия этого детского хирурга – Малецкого. Когда-то этот врач выступал за эвтаназию. Он был одним из немногих авторитетных врачей в России, выступавших за эвтаназию.

    Провоторов покачал головой и усмехнулся. Ну нет, господа, он эвтаназию не заказывал.

    Вечером ему стало чуть получше. Он попросил, чтобы ему пока не ставили капельниуц: «Хочу попробовать заснуть сам, без химии». Доктор Казарновский, однако, был настроен скептически: «Ну-ну, давайте. Но если что, попросите сестру – она вам вколет что-нибудь мягкое». Врач пообещал, что в милицию позвонит только утром: «Но уж утром – обязательно, не обижайтесь».

    Значит, времени у него – до утра. Значит, у него нет времени на то, чтобы задаваться гамлетовскими вопросами, колебаться и медлить. И первым делом ему нужно во что бы то ни стало выбраться из больницы. А потом – и из Москвы. Отчаянный шаг, но у него уже не было выбора. Ему просто не оставили выбора.

    Он не мог позвонить Серебрякову. Теперь он был уверен в том, что телефоны Серебрякова прослушивались. А больше у него в Москве знакомых не было. Да еще таких знакомых, которым бы он безусловно доверял. Вот в Питере такие знакомые были.

    Он вытряхнул из бумажника деньги – три с половиной тысячи. Этого должно было хватить.

    Провоторов выбрался в коридор. Немного качало, но ничего, терпимо. Он выдержит. У него, как и отца, немного друзей, но это были люди, на которых он мог положиться. Как у отца… Мать говорила, что с возрастом он все больше походил на отца – походкой, взглядом, манерами. Да он и сам это замечал – когда чистил зубы, заложив левую руку за спину, пил крепкий чай без сахара или цедил сквозь зубы: «Всюду жизнь». Вот и его, как отца, поманили золотым ключиком, и он – взял. Однако потом сделал так, чтобы этот ключик стал бессмысленной железкой. Почему он так поступил – ему и самому было бы интересно это узнать. Интересно, а Гамлет понял, почему поступил так, как он в конце концов поступил? Или он с самого начала поверил тому, что ему говорил призрак его отца?     Провоторов усмехнулся: «Докатился ты, брат, до литературных сравнений! Галя одобрила бы, конечно, но психиатры – вряд ли».

    Он заглянул в ординаторскую – медсестра, которая приносила ему одежду, вытирала тряпкой стол.

    – Мне нужно позвонить. Это очень срочное дело. – Вынул из кармана смятую тысячерублевку. – Очень.

    Женщина достала из кармана халата телефон, но деньги не взяла.

    – Да что вы, мужчина, в самом деле! Звоните, раз надо. Тыща! Совсем народ с ума посходил!

    У Провоторова была неплохая память на имена и прекрасная – на числа. Он с первого раза дозвонился до Гольдшмита.

    – Семен Аркадьевич, это Володя, муж Гали. Без фамилий, ладно? Мне нужна помощь. Мне позарез нужно выбраться из Москвы. Понимаете? Это очень серьезно. Серьезнее, чем я предполагал. Я в детской больнице Малецкого в Москве, это в Сокольниках. Я не пьян, Семен Аркадьевич, просто… в общем, меня пытались убить. И обязательно попытаются еще раз. Вы можете помочь? Если не можете, я не обижусь.

    Гольдшмидт молчал.

    – Семен Аркадьевич…

    – Да, я понял, где это, — наконец ответил старик. — Оставайся там, Володя, если это возможно. За тобой приедут в течение часа-двух. Ты со своего телефона звонишь?

    – Нет, конечно. Да у меня и телефона нет.

    – Где ты будешь ждать?

    – Ну, не знаю… – Провоторов напрягся. – В приемном покое, может быть. Да, в приемном покое.

    – Одежда есть?

    – Нет. Да и денег – кот наплакал.

    – Ну насчет этого не беспокойся. – Старик хмыкнул. – Денег, дорогой мой, или нет, или их совсем нет. Ну ладно, жди. Ты там прогуливайся потихоньку, и если к тебе подойдут и спросят, не ты ли Левка Гольдшмит, изобрази что-нибудь вроде радости. И постарайся… – Он замялся. – В общем, держись там, Володя.

    – Конечно.

    Он вернул телефон медсестре.

    – Как мне вас называть?

    Женщина смутилась.

    – Ира… – Ей было лет пятьдесят с гаком, а весила она вдвое больше. – Ирина Ивановна…

    – Спасибо, Ирина Ивановна. А деньги вы все же возьмите. Возьмите, пожалуйста, я вас очень прошу. Просто сделайте мне одолжение. И не говорите никому об этом разговоре. Ладно? Вот и ладно. Как вы думаете, Ирина Ивановна, могу я посидеть в приемном покое, пока за мной не приедут?

    – А чего не посидеть? – Медсестра сунула деньги в карман. – Пойдемте-ка, я вас там пристрою, чтобы никто не побеспокоил.

    Она усадила его на старом диванчике в какой-то крохотной комнатке – «Мы тут с девочками чаи гоняем» – и убежала, оставив дверь приоткрытой. С диванчика был виден холл приемного покоя – очень удобная позиция.

    Подкатила дурнота, снова закружилась голова.

    «Только бы не свалиться, – подумал Провоторов. – Только бы первыми приехали эти, а не те…»

    Глава 6. Москва любит победителей

    «День пройдет достаточно спокойно и даже умиротворенно. Люди будут погружены в себя, многим захочется убежать от городского шума и суеты, погрузиться в музыку, погулять на свежем воздухе. Луна в знаке Рыб приносит мистические настроения, поэтому нас будут волновать различные тайны, вопросы психологии и духовного развития. В работе нужно очень осторожно относиться к любым слухам, лучше не передавать непроверенную информацию, звезды провоцируют нас к излишней болтливости, можно неожиданно выведать чужие секреты или случайно выдать свои. Завтра появится многих интересных новостей, нам будет что обсудить. Но на завтрашний день лучше не планировать ничего серьезного, потому что контроль над ситуацией возьмет Марс, требующий от нас слишком активных действий и радикальных решений. Однако не стоит идти на провокации, а лучше обуздать свои эмоции и не принимать поспешных решений. Остерегайтесь семерки и зеленого цвета».

    Олег Подлупаев дочитал свой гороскоп на день и сплюнул. Ну и муть! Вот почему он не любил традиционные гороскопы! Их сегодня составляют не глядя, руководствуясь пособиями вроде «Астрологии для чайников». Ну как можно такое писать? «Остерегайтесь семерки»! Семерка для Рыб – число счастливое, это знает любой дурак. Олег родился под знаком Рыб, и семерка всегда была его счастливым числом. Прочитаешь такое – и настроение коту под хвост.

    День не заладился с самого утра.

    Мобильный телефон Провоторова не отвечал, а в приемной следственного управления, куда Подлупаев звонил уже два или три раза, ему сказали, что не знают, где следователь, да и вообще – такую информацию посторонним не дают.

    Подлупаев двадцать минут простоял у бюро пропусков, где появился в 9.50, ровно за десять минут до времени, назначенного ему Провоторовым. Следователь почему-то не выписал пропуск. Олег никогда не опаздывал на встречи с важными людьми, тем более в тех случаях, когда речь шла о задании главного редактора. Но Провоторова не было, и Подлупаев расстраивался: во-первых, он может не успеть сделать интервью – ему тяжело давались большие тексты, во-вторых, не выполнит просьбу Хомякова, а ведь речь шла о хороших деньгах, и, наконец, в-третьих, он не мальчик, чтобы вот так с ним обходиться, заставляя ждать на улице.

    Он еще раз набрал номер Провоторова, но телефон не отвечал, набрал еще раз – звонок сбросили. Журналист все же надеялся, что у Провоторова неожиданно возникли какие-то неотложные дела, все-таки государственный человек, но он скоро освободится и перезвонит, и тогда все встанет на свои места.

    На всякий случай Подлупаев связался с Марамзиным и по прокричал в трубку – он не умел тихо разговаривать по телефону:

    – Володь, главный мне поручил взять у следака интервью, ты в курсе? Ага! А этого мудака нет на месте, и на звонки он не отвечает, я уже час жду. Может, ты скажешь главному, что сегодня интервью может не получиться? Похоже, следак в отказ ушел. Чует мое сердце! Хорошо, перезвоню…

    Он вернулся к машине, покурил, бесцельно переключаясь с одной радиостанции на другую. Новости, музыка, реклама волшебных лекарств, лотерея «Приз каждому седьмому дозвонившемуся в нашу студию»… Его Ирка как-то решила подработать в магазине, где проходила акция – каждому седьмому покупателю возвращали все деньги за покупки. Перед Иркой поставили задачу – считать людей и каждого седьмого покупателя отправлять в соседнюю кассу.  Она старалась, но за день ей заплатили какую-то ерунду.

    Посмотрев на часы, снова набрал номер телефона начальника:

    – Ну чего, Володь? Следака нет, на звонки не отвечает…

    Тут Подлупаев переменился в лице. Он стоял у машины, и прохожие оглядывались на него, кричавшего в телефон:

    – Как это помер?! Ты чего? Ну ни хера себе! Я же вчера вечером с ним договаривался! Да! Да! Выезжаю!

    Марамзин сообщил главному редактору о том, что следователь увиливает от встречи с журналистом, а главный позвонил человеку, который просил сделать интервью с Провоторовым. И тот человек – какой-то важный чин из администрации президента – сказал главному, что Провоторов прошлой ночью вроде бы умер в больнице. Ему стало плохо во время допроса в «Матросской тишине», его доставили в больницу, где он и умер. Кажется, от острой сердечной недостаточности. Поэтому интервью, естественно, не будет, а случившееся решено не афишировать, журналисты из информационных агентств и других изданий ничего об этом не знают и пока знать не должны.

    Подлупаев вырулил на Садовое кольцо и помчался в сторону редакции. Ну и судьба у этого Провоторова! Сидел себе тихонько в Питере, потом вдруг его вызвали в столицу, поставили на громкое дело по приказу президента, а там глядишь – стал бы каким-нибудь генералом. И на тебе! Провоторов вовсе не производил впечатление человека, у которого может внезапно остановиться сердце, но кто знает, кто знает… Работа нервная, да еще духота вон какая в Москве.

    Олег попытался дозвониться до адвоката Иванова, но у того был отключен телефон. Сидит, наверное, в СИЗО у Хомякова, подумал Подлупаев. Он был расстроен: на гонорар от Хомякова теперь вряд ли можно было рассчитывать. А  после вчерашней встречи с Ивановым и его обещаний он уже принялся было распределять деньги, прикидывал, как они с Иркой в августе наконец-то съездят в Таиланд, о чем давно мечтали, а если что-то останется, – по расчетам Подлупаева, должно было остаться много, – то удастся отложить на черный день…

    О черном дне Подлупаев никогда не забывал. В прошлом такие дни уже бывали, и не раз. Где бы сейчас был Подлупаев, если бы не Марамзин, который двадцать лет назад предложил ему работу. Спился бы, наверное, или слесарил в автосервисе. Навыки у него были, и неплохие. В юности они с отцом бывало разбирали в гараже старый «москвич» до винтика, а потом собирали, и так по нескольку раз в месяц. Потом этот «москвич» сослужил хорошую службу, когда Олегу пришлось «бомбить» по всей Москве, зарабатывая на хлеб насущный частным извозом.

    А отец… Отец умер, так и не дотянув до хороших времен. Умер в гараже, отравившись «паленой» водкой. На похоронах люди не плакали – все считали, во что обошелся гроб да сколько стоили поминки. Ох и дорогое же это удовольствие – похоронить человека на московском кладбище. На поминках только об этом и говорили, а Подлупаева-старшего почти и не вспоминали. Мать тогда крепко выпила, и к концу вечера уже не скрывала синяка под глазом, который за день до смерти поставил ей муж. Какой-то старик, которому, видать, надоели все эти разговоры о деньгах, брюзгливо заметил: «Мертвые ничего не стоят».

    Вот и все, что вспоминалось о тех похоронах. Мертвые ничего не стоят.

    Олег иногда заезжал навестить ее и сестру, оставлял им немножко денег.

    Но вообще-то бывать у матери он не любил. Она сдружилась с соседкой Диной, которая раза два или три сидела в тюрьме. Дина была гораздо моложе матери, и всякий раз, когда появлялся Олег, строила ему глазки. Вообще-то Подлупаев-младший никогда не пропускал таких случаев. А Дина была женщиной довольно привлекательной: Олегу нравились широченные задницы, гладкая кожа и хищные рты. Но при взгляде на нее он вздрагивал: лицо ее было покрыто страшными кривыми шрамами – память о тюремной драке лесбиянок.

    Дина научила мать пить водку с хлебом. В тарелку с водкой крошили хлеб, а потом эту тюрю хлебали ложкой. Олег расстраивался из-за сестры, которая оставалась беспризорной, пока эти бабы пили и пели про красный сарафан.

    Подлупаев припарковался у редакции и по привычке прихватил на проходной свежий номер газеты.

    – Почитай на первой полосе. Тебе полезно будет это почитать, твоя тема, — пробурчал со своего места Марамзин, не отрывая взгляда от компьютерного монитора. — Пока ты следака ждал, много чего интересного произошло.

    Марамзин всегда расстраивался, если важные новости появились в газете без его участия и без участия сотрудников его отдела. Что ж, он был профессионалом, который работу свою не любит, а жить без нее не может. Двадцать лет назад он создавал отдел происшествий в газете. Да, собственно, если сегодняшние газеты чем-то и отличались от советских, так это именно репортажами об убийствах и вообще о всяком криминале.

    В советских газетах, конечно, время от времени – например, к Дню милиции – появлялись тексты о расследованиях уголовных дел, но тогда писали только о раскрытых делах, а о работе милиционеров – как о подвигах, при этом обязательно отмечалось, как милиции помогает народ. Сегодня же пишут о преступлениях по горячим следам, а следаки из героев превратились в обыкновенных людей, день за днем разгребающих грязь, а помогает им вовсе не народ, а платные осведомители, спецтехника и случай.

    Подлупаев уселся за свой компьютер и развернул газету.

    «Задержан генерал ФСКН

    В минувшую субботу сотрудниками ФСБ были задержаны руководитель управления оперативного обеспечения Федеральной службы по борьбе с незаконным оборотом наркотиков (ФСКН) генерал Бульбаш, его подчиненный полковник Остапченко и еще несколько их коллег. Бульбаша и его соратников обвиняют в незаконном прослушивании телефонных переговоров при расследовании дела о контрабанде в пользу торговой фирмы «Грандис». По словам нашего источника в ФСБ, аресты высокопоставленных наркоконтролеров связаны с «подковерной борьбой» между ФСКН и ФСБ.

    Во второй половине дня в субботу Басманный суд Москвы признал законным арест генерала Бульбаша. Он со своей стороны заявил журналистам в зале суда, что его уголовное преследование инспирировано высокопоставленными чинами ФСБ, замешанными в деле «Грандиса». «Все действия в отношении меня, включая мой арест, предъявление невнятного обвинения в деяниях, которые я не совершал, беспрецедентная кампания в СМИ связаны с моей деятельностью по уголовному делу «Грандиса». Эти действия обусловлены чувствами мести из страха перед последующими разоблачениями высокопоставленных чиновников ФСБ РФ», — заявил Бульбаш. В ФСБ это заявление комментировать не стали».

    Подлупаев вспомнил свой последний разговор с адвокатов Ивановым. Письмо, в котором шла речь о раскрытии канала контрабанды наркотиков, было подписано этим самым арестованным генералом Бульбашом.

    Олег задумался. Может, стоит рассказать Марамзину о разговоре с адвокатом и сенсационном письме про наркотики, которое показал ему адвокат? Может, и стоит, а может, стоит подождать. Иванов прав: с такими документами сгореть можно – на раз. А Олег не хотел быть ни героем, ни мертвым героем. Ему еще много чего в жизни предстоит. Ну, квартиру пора ремонтировать…

    Он решил, что обязательно расскажет Марамзину о наркотиках, но только после того, как об этом станет широко известно, чтобы не рисковать.

    На той же странице, рядом с сообщением информационного агентства об аресте генерала Бульбаша, стоял еще один интересный текст под заголовком «Нельзя допустить конфликта внутри спецслужб».

    Олег углубился в чтение.

    Во вступлении к заметке говорилось: «В минувшую субботу произошло задержание, а вслед за ним и арест ответственных чиновников Федеральной службы наркоконтроля. Оценку этим событиям, вызванному ими общественному резонансу и возможным последствиям дает глава этого ведомства Василий Терещенко».

    А далее следовал текст письма Терещенко.

    «Острые события, развернувшиеся сейчас вокруг ряда сотрудников Федеральной службы наркоконтроля, не могут и не должны оставлять нас равнодушными. Беспокоит и настораживает масштаб происходящего и возникновение новой и больной темы. Темы междоусобицы спецслужб. События вокруг ФСКН в конце концов войдут в какую-то колею. Я убежден, что закон и справедливость восторжествуют, а виновные будут наказаны. Но поднятая тема междоусобицы уже не будет снята с повестки дня. А значит, на нее надо реагировать незамедлительно. Сейчас же, по горячим следам. Потому что, оставленная без внимания, она станет вирусом, разрушающим общественное сознание.

    «Мы — дети страшных лет России», — сказал великий русский поэт. Любое поколение — дитя своего времени. Наше время совсем недавно перестало быть смутным. Теперь необходимо очистить его от мути. Но это чрезвычайно сложно. Если кто-то из офицеров наркоконтроля поддался специфическим соблазнам криминальной среды — их следует наказать. Даже более сурово, чем заурядного чиновника-проходимца. Наркомафия управляет триллионами долларов и контролирует тысячи профессиональных убийц. ФСКН объединила в своем строю тех, кто готов бороться с подлинно глобальной «темной империей», и нечистоплотность абсолютно недопустима в их рядах. Но каждый, кто попытается превратить благородное дело борьбы с коррупцией в мутную и двусмысленную склоку, получит категорический отпор. И не только потому, что нужно карать виновных и защищать оболганных. Но и потому, что невозможно бороться с международными и отечественными криминальными структурами в условиях, когда бойцы не чувствуют себя защищенными, в том числе и от практики, когда «грязные» наркодоходы используются против них в режиме так называемого заказа.

    Предатели, уличенные в коррупции, знают, что мы не действуем по знаменитому принципу «сукин сын, но наш сукин сын». Но честные люди, наши товарищи по оружию, попавшие в беду, должны быть уверены, что мы их будем отстаивать до конца. Дух армии, ведущей войну, важнее, чем все остальное. Мы готовы к войне с коррупцией. Мы ведем бои с наркобизнесом. И мы против другой «войны». Война, о которой с растерянностью и беспокойством сейчас заговорили слишком многие, — это междоусобица внутри так называемого чекистского сообщества.

    Реальные законы нашей профессии порождают многочисленные издержки. Безоглядно воспевать такое ремесло могут только дети младшего и среднего школьного возраста. Наша профессиональная гордость не имеет ничего общего с кичливым самодовольством. Для того чтобы любая корпорация (чекистская в том числе) была здоровой, она должна быть носителем норм. Желательно, чтобы эти нормы были не только внутренними, но и общенациональными. Но они прежде всего должны быть нормами. Если нормы исчезают и наступает произвол, корпорация разрушается.

    Уже сейчас эксперты и журналисты говорят о «войне групп» внутри спецслужб. В этой войне не может быть победителей. Такая война «всех против всех» закончится полным распадом. Начнет распадаться вся общественная конструкция. Кто-то скажет: «Мы спасли страну от чекизма!» На самом деле страну не спасут, а погубят. Кем бы ни хотели быть чекисты — силой, которая выводит страну на новые открытые горизонты, или системой, обеспечивающей через закрытость какой-то вариант социальной стабилизации, мы должны беречь нормы в своей среде. Мы ведем себя предельно сдержанно. Мы будем разбираться в сути происходящего. И отделять зерна от плевел.

    Есть много вопросов. Почему одному из арестованных сотрудников ФСКН вменяется совершение преступления по должности в период, когда он не только в этой должности не состоял, но и не существовало в природе ведомства, по которому эта должность установлена? Не выглядит ли противоречивым наличие в одном и том же документе данного уголовного дела утверждения о намерении подозреваемого скрыться от следствия и суда за границей и подробного описания его же телефонного разговора с женой в момент, когда в их московской квартире уже приступали к обыску, а он еще находился далеко за рубежом с загранпаспортом на руках? Чем еще, если не попыткой скомпрометировать доказательства, собранные по делу «Грандиса», объяснить факт производства обыска в квартире следователя, единственным служебным занятием которого в последние несколько лет было участие в работе бригады Генеральной прокуратуры России под руководством В. Провоторова?

    Сегодня наша корпорация важна не сама по себе. Она должна выстоять и выдержать нагрузки переходного периода. Затем она может превратиться в локомотив и вывести общество в новое качество. А после этого — перейти из корпорации в нормальную профессиональную группу, ничем, по сути, не отличающуюся от других. Пока стабильность общества в значительной степени опирается на эту силу, вопрос о ее качестве — это вопрос о судьбе страны. Цена вопроса тем самым слишком высока. И потому абсолютно недопустимы ни замалчивание проблемы, ни ее превращение в большую склоку. Такой процесс внутри советской номенклатуры уже обернулся социальной и геополитической катастрофой. И мы обязаны не допустить ее повторения».

    Подлупаев с трудом осилил этот сложный, изобилующий намеками текст.  Отложив в сторону газету, покачал головой. Да, сунься он в эту историю – и не известно, чем бы все это для него закончилось. На самом верху началась борьба не на жизнь, а на смерть, чекисты пошли на чекистов, ведь всем известно, что ФСБ и ФСКН – родственные по сути и духу ведомства, а Терещенко – чекист с многолетним стажем работы в КГБ/ФСБ, один из ближайших соратников президента. Подвернись им под руку какой-то журналист – его просто смахнут в помойку. Никто не носился бы с ним, как с этим генералом Бульбашом, тоже, кстати, бывшим эфэсбешником, из которого, если потрясти хорошенько, можно, наверное, вытрясти не только пару килограммов кокаина, но еще и миллион-другой в американской валюте. К тому же Подлупаев понимал, что, если копнуть поглубже, то наверняка помимо истории с «Грандисом» вскроются и другие не менее интересные, просто ребята из «Грандиса», что называется, подставились, а другие – пока нет.

    Если бы Подлупаев с самого начала знал о том, что стоит за историей с «Грандисом», он, скорее всего, не стал бы вообще об этом писать. Ведь поначалу речь шла всего лишь о контрабанде мебели, а вовсе не о наркотиках. И вчерашняя встреча с адвокатом Ивановым, с досадой подумал Подлупаев, была совсем лишней. Он сам, как дурак, ему позвонил, а телефон Иванова наверняка прослушивается, да и весь их разговор в кафе могли записывать, сейчас техника и не такое позволяет делать.

    А ведь когда-то Олег и сам мечтал о работе в госбезопасности – как, впрочем, и многие мальчишки. Он воображал себя то Штирлицем в классной черной форме СС, то Донатасом Банионисом, точнее, его героем из фильма «Мертвый сезон»… Газеты звали молодежь на ударные комсомольские стройки в Сибирь, писали о школьниках, которые приняли героическое решение – всем классом остаться в деревне, чтобы крутить хвосты коровам, но ведь всем было ясно: никакие это не подвиги, а обман. Просто советская власть расписывалась в собственном бессилии, пытаясь опереться на голый энтузиазм там, где нужно было опереться на деньги. А когда Олег как-то прочитал заметку про парня, который ценой своей жизни спас посевы зерновых и был всенародно прославлен как герой, – ему и вовсе стало тошно: что же это за страна, для которой корм для свиней – а рожь всегда шла преимущественно на корм для скота – важнее человека.

    В фильмах же про разведчиков, про чекистов и враги были настоящими, и подвиги. Олег хотел бы стать разведчиком. Он хотел стать частицей таинственной и всемогущей организации, членам которой разрешено переходить улицу на красный, выпивать на работе и заниматься воровством. А главное – оставаться при этом безнаказанными. Что может быть желаннее!

    Но дальше общения с институтским «человеком из органов» его «чекистская» карьера не продвинулась. В институте его несколько раз приглашали на беседу, дали задание написать объективные характеристики на нескольких однокурсников, он справился. Но потом, когда он попал в райком, «человек из органов», который не скрывал симпатии к Подлупаеву, его огорчил. Он сказал, что органам госбезопасности еще с позднесталинских и хрущевских времен запрещено вербовать стукачей из номенклатурных работников. А в кадры КГБ его взять не могли, потому что это военная служба, а Олег был признан к ней негодным: он страдал плоскостопием, а еще гидроцефалией, то есть избыточным количеством цереброспинальной жидкости в желудочковой системе головного мозга. Звучит пугающе, хотя на самом деле ничего страшного, просто голова у Олега была заметно больше, чем у других людей.

    В истории с «Грандисом», однако, никакой чекистской романтики Олег не находил, напротив, чувствовал опасность. Он и сам чуть было не вляпался по полной программе. Не оказаться бы там, куда только что отправился этот бедолага следователь Провоторов, которого – в этом Подлупаев не сомневался – просто убрали. Отравили, например. Да мало ли что может сделать с неугодным человеком могущественная и таинственная организация.

    Олег вздохнул и отправился в редакционное кафе – пить чай.

    Коллеги вокруг занимались обычными делами, разговаривали по телефонам, набирали тексты на своих компьютерах, близорукий Марамзин, как обычно, сидел, уставившись в монитор, не замечая ничего вокруг.

    Подлупаев решил, что заслужил небольшую передышку – ведь он подверг себя серьезному риску. Он никак не мог выбросить из головы тревожные мысли. Звонок Иванову, а потом и встреча с ним в кафе были лишними, совсем лишними. Иванов один из тех, кто был в эпицентре этой мутной истории. «Вечером расскажу все Марамзину. Чтобы прикрыл, если что», — подумал Подлупаев и с пустой чашкой, в которую только что опустил пакетик «липтона», встал в очередь за кипятком из титана.

    Вечером, после сдачи номера в типографию, собкоры устроили пьянку. У кого-то был день рождения. На столах в конце зала расставили выпивку и закуску. Приглашали всех – отказывались только те, кто был за рулем. Раньше и они не отказались бы, но тогда пьяному за рулем можно было откупиться от гаишника за сто баксов, а сейчас и пятисот не хватит.

    – Олег, завтра надо обязательно про всю эту херню написать, – сказал Марамзин. – Подсуетись. Конкуренты вот напишут, а мы? Тогда точно схлопочем от шефа по рашпилю в зад – мало не покажется…

    Такие замечания Подлупаев выслушивал спокойно. Выговариваясь, Марамзин просто давал выход накопившимся эмоциям, выполняя таким образом среднедневную норму общения.

    – Слушай, Володь, я тут тебе хотел одну вещь рассказать, – сказал Подлупаев. – Короче, я тут кое-что узнал… Это по поводу «Грандиса». Эксклюзив…     – Ну вот и напиши завтра про это, раз эксклюзив.

    – Да нет, тут сложнее. Об этом пока только я знаю.

    Марамзин придвинул стул и сел рядом с подчиненным за соседним компьютером, приготовившись слушать и по привычке уставившись в выключенный монитор.

    Подлупаев рассказал начальнику о вчерашней встрече с адвокатом Ивановым, опустив, естественно, все детали, которые касались его деловых отношений с Ивановым и Хомяковым. Рассказал о записке генерала Бульбаша. О кокаине. О своих подозрениях насчет внезапной смерти следователя Провоторова.

    – Честно говоря, у меня очко играет, – завершил Олег свой рассказ. – Это, конечно, бомба, но если она рванет, у многих может случиться острая сердечная недостаточность.

    Марамзин кивнул.

    – Ну да, тут без документов не обойтись. Если писать об этом, нужны фотокопии документов. А у тебя их нет.

    – Нету.

    – Плохо. Вот если бы достать… А то на суде – что мы скажем?

    – Володь… – Подлупаев понизил голос. – Ты не понимаешь, что ли? Никакого суда не будет. Нас просто замочат – кого где – и концы в воду!

    – Мужики! – К ним подошел один из собкоров – кажется, из Питера. – Помогите, мужики, Русалана надо до дома довезти. Это рядом, но он не дойдет.

    – Да мы заняты… – начал было Подлупаев.

    Но Марамзин его остановил.

    – Вот Олежка вам поможет. Давай, Олег, давай!

    – Он мне всю машину заблюет…

    – Не заблюет! – обрадовался питерский. – Он никогда не блюет!

    – Далеко ехать?

    – Десять минут. К Ленке Любимовой.

    – К Ленке?

    – Ну да. А ты чего – не знал, что он с ней живет?

    – Так она же вроде с его братом…

    – Морковь втроем! – захохотал питерский. – Ну пошли, пошли! Она его ждет, звонила, у него же день рождения, а он тут…

    – Давай, давай. – сказал Марамзин. – А про это завтра поговорим.

    Ленка Любимова хорошо владела секретами журналистского мастерства: она носила мини-юбки, туфли на сверхвысоких каблуках и блузки в облипочку, и перед ее красивыми бедрами, стройными ногами и выдающейся грудью не мог устоять ни постовой гаишник, ни чиновник из администрации президента.

    Она была не только красива, но и обаятельна, и умело пользовалась всеми своими достоинствами. А что писала она неважно, так это была не беда. Обозреватели, корреспонденты, редакторы – лучшие перья редакции – всегда готовы были помочь ей в поиске темы, сборе материала и даже в написании текста. Так в конце концов и получалось, что ее репортажи чуть не каждую неделю оказывались среди лучших, среди самых рейтинговых.

    Все знали, что это не она придумывает фразы и словечки, которые потом цитирует вся российская и зарубежная пресса, но Ленке это прощали. Потому что никто так не владел искусством «мягкой блядовитости», как Ленка Любимова, самая обходительная и обаятельная женщина в редакции.

    Она нравилась всем. Нравилась она и Олегу Подлупаеву, хотя, когда о ней заходила речь, он кривил губы и называл ее шалавой. Без злобы, конечно, но называл. Понятное дело, он был бы не прочь – еще как не прочь – с ней перепихнуться, но Ленка в его сторону даже не смотрела. А если бы посмотрела, то, понятное дело, Олег не стал бы кривить губы и называть ее шалавой.

    После двух или трех разводов она жила с Ахматом Казбулатовым, чеченским бизнесменом, в двухэтажном особняке неподалеку от редакции. Неужели у них и впрямь была любовь втроем? Олег в такие вещи не верил. То есть он слыхал краем уха о писателе Бунине, который жил одновременно с двумя бабами, но так ведь он писатель, лауреат Нобелевской премии и все такое. Наконец – он мужчина. А Ленка женщина. Как она управляется с двумя мужиками – да еще с чеченцами – это было уму непостижимо. «Добром это не кончится, – подумал Олег, спускаясь по лестнице. – И хорошо еще, если обойдется без убийства. Чеченцы ж…»

    Ему почему-то было неприятно оттого, что красивая блондинка спит с этими черными. Ведь они до сих пор возле рынков на корточках сидят, как привыкли в своих аулах и кишлаках. Сидят на корточках и сверкают золотыми зубами, как цыгане. «Из-за денег, – подумал Олег. – И на что только не идут бабы из-за денег».

    До Ленкиного дома он домчался за десять минут. Руслан пытался что-то говорить, но у него не получалось – язык мешал. И всю дорогу из него что-то сыпалось – деньги, сигареты, телефоны, визитки, зажигалки…

    Олег помог ему добраться до крыльца, но когда вошли в прихожую, Руслан вдруг вспомнил про сумку, которую оставили в машине. Олег сбегал за сумкой. Когда он вернулся, Руслана в прихожей не оказалось. Оставив сумку на полу, Олег прошел в кухню – пусто, заглянул в гостиную – никого, наконец догадался открыть дверь туалета. Руслан стоял на коленях перед унитазом.

    – Ну вот и славно… – пробормотал Олег. – С этим-то ты сам справишься.

    В доме было тихо, пахло дорогими дезодорантами, цветами и чем-то еще… Олег не мог понять – чем, но этот запах был ему знаком.

    Можно было уходить, но Олегу вдруг захотелось хоть краем глаза посмотреть, как живут богатые люди. Старый особняк, построенный лет семьдесят-восемьдесят назад, принадлежал когда-то известному живописцу. Дом был – по нынешним меркам – тесноват, но уютен. В гостиной на низком столике стояли бутылки, бокалы, а в вазе – большая охапка лилий. Это они источали тягучий крепкий аромат. Олег вдруг вспомнил недавний свой сон: туалет, запах дезодоранта, чемодан с деньгами… Интересно, а где в таких домах люди хранят деньги?

    Из гостиной наверх вела деревянная лестница. Поколебавшись, Подлупаев взялся за перила. Замер, прислушиваясь: в доме по-прежнему было тихо. Странно. Если Ленка названивала в редакцию Руслану, она должна была встретить его. Да и входная дверь оказалась открытой – Руслан не доставал ключ. Тогда это не удивило Олега, а вот сейчас он почувствовал тревогу. Было в этой тишине что-то недоброе. Как перед грозой.

    – Алло! – крикнул он. – Эй, живые есть?

    Никто не откликнулся.

    И тогда он решительно двинулся наверх, стараясь производить как можно больше шума – чтобы предупредить о своем появлении хозяев.

    Коридор на втором этаже упирался в фигурное окно. Две двери – слева и справа. Левая дверь была чуть приоткрыта, оттуда-то и тянуло тревожным запахом.

    Олег постучал – тишина. Толкнул дверь, заглянул – и замер.

    На широкой кровати лежала Ленка Любимова. Она была голая, грудь и живот были залиты кровью. В углу спальни на полу сидел мужчина, как две капли воды похожий на Руслана Казбулатова. Стена за его головой была забрызгана кровью. В левой руке у него был зажат пистолет. Пахло порохом. Вот, значит, что это за запах. Знакомый запах. Порох.

    Олег присел на корточки перед Ахматом.

    Бизнесмен стрелял себе в рот. Убил Ленку, а потом покончил с собой. Вот тебе и морковь втроем. Хорошо, что они только что приехали, а то ведь запросто могли попасть в переделку. Кто знает этого Ахмата – может, он и их, Руслана и Олега, замочил бы за компанию.

    На правой руке Ахата – почему-то на указательном пальце – поблескивал перстень. Похоже, платина с бриллиантами. Олег потянул перстень – он неожиданно легко снялся – и сунул в карман. Все равно этот перстень у него украдут – не милиционеры, так санитары «скорой».

    В доме было все так же тихо.

    Руслан, наверное, уснул на коленях перед унитазом. Завтра ничего не вспомнит. Вот пусть он сам и рассказывает милиции о том, что здесь произошло. Это их дела, а Олег тут явно лишний. Он посмотрел на Ленку. Жалко ее. Такое тело – жалко. Не самая глупая на свете баба, а вот не понимала, что добром такая жизнь не кончится. Не может кончиться. Строго говоря, Ленка получила по заслугам. Но все равно – жаль. Такая грудь…

    Олег быстро спустился вниз, обернул правую руку носовым платком, чтобы не оставлять отпечатков пальцев, и обшарил ящики стола, секретер, заглянул в шкафы. Денег нигде не было. Он побоялся шарить по карманам мертвого Ахата. А здесь, внизу, и взять-то нечего. Тронул карман – перстень на месте. Такой в ломбард не сдашь, ну что ж, пусть лежит – сгодится на черный день.

    В прихожей он споткнулся о сумку. Молния была расстегнута. Олег быстро перебрал вещи – записные книжки, диктофон, какой-то роман в мягкой обложке, кроссовки (в спортзал, что ли, ходил?), влажное полотенце, сумочка-визитка – такие в Москве называют «пидорасками». Расстегнул молнию «пидораски» – и едва удержался, чтобы не присвистнуть: деньги! Рубли, баксы…

    Рассовав деньги по карманам, выключил в прихожей свет и выскользнул на улицу. Только в машине перевел дух.

    Двигатель завелся с полоборота. Олег перекрестился и тронул машину. Туалет, запах дезодоранта, чемодан, деньги… А сон-то оказался вещим! Не совсем, правда: во сне он погибал при взрыве бомбы, а наяву – остался в живых.

    Жив!

    Он прибавил газу и помчался по вечерней Москве, от края до края пылавшей рекламными огнями. Москва любит победителей, а Олег любил Москву.

    Глава 7. Бедный кутя

    Олег Подлупаев мчался по вечерней Москве, и Москва ему нравилась. Все, что раньше вызывало раздражение, тоску и злость, сейчас казалось ему прекрасным, замечательным, великолепным. Мигающие огни рекламы. Поток лаковых автомобилей. Блондинки за рулем, перестраивающиеся поперек потока из крайнего правого в крайний левый ряд. Пульсирующая музыка, доносившаяся из радиоприемника. Огромные витрины супермаркетов. Гаишники. Красновато-жемчужная полоса над домами, между черным небом и крышами. Красиво подсвеченное здание Белорусского вокзала. Бронзовый Пушкин. Тверская с Юрием Долгоруким и длинноногими провинциалками, приехавшими покорять столицу. Кремлевские башни, выхваченные из тьмы мощными прожекторами. Наконец Олегу чертовски нравился он, Олег Подлупаев, за рулем мощного автомобиля.

    Он знал Москву и хорошо помнил те времена, когда с утра до ночи «бомбил» на стареньком отцовском «москвиче» на этих улицах и площадях. Помнил разнокалиберные ларьки, торговавшие паленой водкой и презервативами под стенами Кремля. Проституток, стоявших на Тверской плотными рядами. Наперсточников на каждом углу. Дома без окон в переулках между Цветным бульваром и Малой Дмитровкой. Замороженные в камень сосиски на рынках. Толпы женщин, торговавших у каждого метро кофтами, водкой, колбасой, титановыми лопатами и украинскими конфетами. Все эти унижения – драки с пьяными пассажирами, не желавшими платить за проезд, заблеванный салон, вечные ремонты, проржавевший корпус «москвича», разбавленный водой бензин, страх перед бандами таксистов, оккупировавшими хлебные места у вокзалов и аэропортов, страх перед крутыми парнями с бейсбольными битами, страх перед центром города с его «мерседесами» – не приведи Господь задеть такой…

    Все изменилось. Москва была прекрасна.

    В душе Олега Подлупаева бурлила радость. Может быть, впервые в жизни он не испытывал зависти ни к коллегам, ни к владельцам «мерседесов», ни даже к Филиппу Киркорову с его шикарными девчонками из подтанцовки.

    Свернув на Москворецкую набережную, он остановился у тротуара, высыпал деньги на пол и, согнувшись, при свете тусклой лампочки, горевшей в радиоприемнике, пересчитал купюры. Двести пятьдесят тысяч рублями и пять тысяч баксами. Ну и ну.

    Олега ударила дрожь.

    Вот тебе, Ирка, и зубы! Вот тебе, Олег, и новая машина! Вот вам, Подлупаевы, и поездка в Таиланд – кормите крокодилов с удочки, катайтесь на слонах и ловите кайф в умелых руках тайских проституток!

    Еще и останется! А братья-чеченцы – ну их подальше. Сами виноваты. Чувствуют себя хозяевами жизни, покупают дорогие машины и дорогих женщин, а откуда у них деньги? То-то же. Руслан был плохим журналистом, его и терпели-то в редакции только потому, что он был чеченцем, владел языком и знал чеченских главарей. Про Ахата же и говорить не приходится – все знали, что он спекулировал автомобилями и нефтью, а может быть, и наркотой. А главное – казино. Разве это называется заработком? У белых людей это называется грабежом. Да и не только у белых. Недаром же на Кавказе игорный бизнес запретили раньше, чем это сделал президент России.

    Бог не фраер, он все видит.

    На этот раз бог отвернулся от чеченцев и повернулся лицом к Олегу Подлупаеву, и это было совершенно справедливо.

    Он замычал, мотая головой.

    В окно вдруг постучали.

    От неожиданности он дернулся, ударился головой о руль.

    У машины стоял гаишник.

    Олег быстро опустил стекло, весь трясясь от нахлынувшего страха.

    – Ты бы не стоял тут, что ли, – устало сказал гаишник. – Или тебе плохо? Смотрю, человек сидит скрючившись…

    – Нет-нет, ничего, – пролепетал Олег. – Просто… извините, на минутку…

    – Минутка прошла. – Гаишник небрежно махнул жезлом в сторону Большого Устьинского моста. – Давай, давай, проезжай, если не хочешь в трубку дуть!

    Олег газанул так, что машина подпрыгнула. На полу подпрыгнули двести пятьдесят тысяч рублей и пять штук баксов. Иркины зубы, новая машина и тайские проститутки.

    Даром!

    Было еще не очень поздно, и Олег решил заглянуть к матери. Она жила в девятиэтажном бетонном гробу возле станции метро «Красногвардейская».

    В круглосуточном магазине на проспекте Андропова он купил три бутылки коньяка, несколько пузырей лимонада, колбасы, мясных нарезок, конфет, торт… нет, торт он решил не покупать: дороговато.

    Еще он купил несколько полиэтиленовых пакетов, в которые завернул деньги. Свертки сунул под сиденье – на всякий случай. Сразу же решил, что матери оставит тысяч пять – она свихнется от радости. Остальное – домой. Нужно было придумать историю про большие деньги – для жены. Впрочем, можно сказать, что подхалтурил. Ну да, адвокат Иванов передал деньги от Хомякова, вот и все. Ирка не вникала в детали его приработков на стороне, да если бы и попыталась, то вряд ли поняла бы – что там к чему: в газетах она предпочитала истории из жизни звезд да кроссворды. Так что вряд ли она станет особенно допытываться, откуда бабки. Сложнее было с перстнем, который он снял с руки чеченца-самоубийцы. Ну, например, адвокат мог подарить ему перстень? Или не мог? Почему бы и нет? Если подарил часы за десять тысяч долларов, то почему не мог подарить перстень с бриллиантами? Интересно, сколько стоит такая цацка?

    Олег достал из кармана перстень, попытался надеть на средний палец – не получилось. А вот на безымянный – в самый раз. Красивая штука.

    Олег спрятал перстень в карман и включил двигатель.

    Да, правильно говорят: если уж везет, то везет во всем. Мотор работал без дури, машина, казалось, слушалась его мысленных приказов – и летела, летела, легко и плавно. Нет, решил Олег, «мерседес» покупать не стоит – на обслуживании прогоришь. Лучше что-нибудь попроще. Что-нибудь простое и надежное. В газете как-то писали, что реже других заезжают на автосервисы «опели» и «тойоты». Значит, он купит «опель» или «тойоту». Хороший выбор.

    Проезжая через мост над Борисовскими прудами, Олег от избытка чувств подмигнул синему куполу храма Живоначальной Троицы, который высился слева от Каширки.

    – Будет тебе свечка, – добродушно пообещал он. – Грейся, Господи.

    На миг смутился: а вдруг к Богу следует обращаться на «вы»?

    Но машина уже подлетала к перекрестку, а справа между подлупаевским «чероки» и шедшим впереди грузовиком вдруг вклинился какой-то старикан на раздолбанной «шохе».

    – Ну козел! – заорал Олег, давя на тормоз. – Тебе за карандашами присматривать, а не тачку водить!..

    – Вот тебе, Динка, и помощник! – закричала мать, едва завидев Олега. – Явился не запылился! А это еще чего такое?

    Она удивилась, когда Олег выложил на стол покупки: сын был скуповат. Но сегодня Олег был щедр и великодушен. Коньяк, дорогая колбаса, сыр, конфеты…

    – Поможешь мне ковер на шкаф закинуть? – спросила Дина.

    – Потом.

    – Да успеешь ты еще домой, – сказала мать. – У нее этот ковер – как дохлая корова посреди комнаты. А твои подождут, не маленькие.

    – Где Ташка? – спросил Олег.

    – А что ей сделается? Гуляет.

    – Ночь на дворе.

    – А что ей сделается? – повторила мать, открывая коньяк. – Будешь?

    – Я за рулем.

    – Как хочешь. Нам больше достанется.

    И захохотала – она всегда первой смеялась над собственными шутками.

    Олег спустился во двор – ему хотелось повидать сестру Наташу, которую все звали просто Ташей. Она была дурочкой и целыми днями бродила по окрестным дворам, волоча увечную ногу и мыча. Если ей приспичивало, она пристраивалась под первым попавшимся кустиком, как собака.

    Подлупаев нашел сестру в соседнем дворе. Она сидела на лавочке и разговаривала с собой. Таша обрадовалась брату. Он сел рядом с ней, протянул шоколадку, и Таша сразу вгрызлась в плитку. Она жевала шоколад, выплевывая обрывки обертки, и радостно мычала.

    Таша была старшей сестрой. Когда Олегу было пять лет, она вытолкнула его из-под колес грузовика, а сама осталась калекой – врачи собирали ее ногу по кусочкам. Олег вбил себе в голову, что из-за него сестра стала не только хромоножкой, но и дурочкой. Мать говорила, что Таша такой уродилась. Но Олег ей не верил.     Он считал, что сестра ударилась головой, когда спасала его от грузовика, и с той поры и повредилась умом.

    С возрастом он понял, что мать права, что сестра действительно такой родилась, но в глубине его души так и осталось чувство вины.     Он не считал себя виноватым перед отцом – а с чего бы ему считать себя виноватым перед человеком, который каждый день напивался до полусмерти, бил всех, кто попадал под руку, а все его разговоры с сыном сводились к просьбам подать ключ семнадцать на девятнадцать или сбегать за пивом?

    Он не считал себя виноватым перед матерью – никогда не мог простить ей того позора, который ему в восьмилетнем возрасте пришлось по ее милости пережить в кабинете у врача, когда вдруг выяснилось, что трусы у мальчика испачканы дерьмом. Мать разоралась: «Опять жопу не вытираешь! Позорище мое!» Он схватил свои тряпки и голышом выскочил в коридор, забился в туалет и не открывал дверь, пока ее не взломали.

    Он не чувствовал себя виноватым перед женой, которую дважды наградил сифилисом, и перед сыном, который презирал «Семнадцать мгновений весны», называл «Иронию судьбы» пошлостью, а любимца всех женщин старше сорока и их мужей – Александра Абдулова – героем второсортной жизни. Пошлость! Надо же! Второсортная жизнь! Откуда только слов таких нахватался! Между ними не было взаимпонимания, да и откуда ему взяться, если отец любил радио «Шансон», а сын – радио «Максимум».

    Нет, Олег не чувствовал себя виноватым перед ними. Да и вообще считал, что это они все виноваты перед ним. А он – он был виноват только перед Ташей. Она вытолкнула его из-под колес страшного грузовика, которым управлял пьяный вдрабадан водила, и повредилась умом.

    В детстве они вместе играли и гуляли по дворам, и Олег защищал сестру от пацанов. Когда она подросла, его дружки предложили ему обмен: они ему – настоящий китайский фонарик с двумя батарейками, а он им – сестру. «Все равно она не человек, – убеждал его Димон, самый рослый из пацанов, которого все побаивались. – Она даже не поймет ничего». Олег отказался.

    Тогда они посовещались, сбегали куда-то и принесли три рубля – двумя бумажками и мелочью. Фонарик и трешница. А на трешницу тогда можно было много чего купить. Мать занимала трешницу у соседки, чтобы семья дотянула два-три дня до получки. Трешница и фонарик. У Олега закружилась голова, ему, конечно, страшно хотелось получить фонарик, а уж про трешницу и говорить нечего. Но он стоял на своем, хотя ему до слез хотелось фонарик. Он едва сдерживался, чтоб не заплакать.

    Ташка держала его за руку и испуганно таращилась на пацанов. В тринадцать лет она была спелой девчонкой с развитой грудью и женскими бедрами. Пацаны посматривали на нее и аж повизгивали от нетерпения. Слюну пускали. Наверное, Олег тогда вполне мог с ними поторговаться и много чего выторговать – кроме фонарика и трех рублей. Но он отказался. Димон дал ему в глаз, и компания убралась восвояси.

    Олег забрался в кусты и разревелся. Ташка принялась гладить его по голове, а ему хотелось избить ее до полусмерти. Это ведь из-за нее он лишился и фонарика, о котором столько мечтал, и трешницы. Да и что такого случилось бы с дурочкой, если бы пацаны ее немножко потрахали? Ничего. Может, ей даже понравилось бы. Бабы – дуры, как любил говорить отец. А уж Ташка была дурой полной, медицинской. Больше всего в жизни она любила жрать свои сопли. Однако что-то помешало Олегу отдать ее пацанам. Лучшим товарищам. А что помешало – он не понимал. Просто не смог он отдать Ташку пацанам, вот и все.

    В тридцать лет, однако, Ташка забеременела. От кого – никто не знал. Подлупаев-старший избил жену, которая отпускала девчонку болтаться по дворам без присмотра. А девчонка сидела в углу комнаты, ковыряла в носу и с удовольствием ела свои сопли. Она сказала брату, что у нее будет «кутя». Кутей, кутенком называли щенка, которого Олег однажды приволок с улицы. Он прожил у Подлупаевых около года, а потом пропал. Дети горевали. Ташка ходила по двору как потерянная и твердила одно и то же: «Кутя, кутя…»

    Мать отвела ее в больницу, где Ташке сделали аборт. Она не понимала, что случилось с ее «кутей», и еще долго гладила себя по животу и мурлыкала: «Кутя, кутя…»

    Таша доела шоколадку. Олег выхватил из кармана бумажный платок и успел вытереть ей рот, но руки сестра все-таки вытерла о платье.

    – Мать тебе задаст, – проворчал он. – Взрослая уже, пора бы научиться платком пользоваться. Ну ладно, пойдем лимонад пить.

    Лимонад Ташка обожала.

    Мать крепко выпила и завела разговор «за жизнь».

    – Откуда у них у всех у козлов деньги? – кричала она. – У всех этих евреев? А у черных откуда? Наворовали, заразы! Все воруют! Это мы, дураки, так и не научились воровать! Нас родители учили честности, вот мы и остались в дураках! Честные всегда в дураках!..

    Всю жизнь она работала на молочном комбинате, поэтому Подлупаевы никогда не покупали в магазине масло. Мать выносила его через проходную, спрятав в укромном месте. Олег спрашивал, какое такое у него место называется укромным, но родители только хохотали. Отец тащил со своей автобазы даже гвозди. Олег никогда не осуждал родителей – они брали свое. Компенсировали то, что им недодавала власть. Однажды Олег прочитал где-то, что ежегодно люди утаскивали со своих заводов и ферм всякой всячины на пять миллиардов рублей – треть официального военного бюджета СССР. Таких людей называли в газетах «несунами». На самом же деле они воровали, конечно, гораздо больше, потому что советская статистика, даже засекреченная, врала напропалую.

    Воровали все, но воровали по-разному. Комсомольские работники – коллеги Олега по райкому комсомола – оттачивали воровское мастерство на командных постах в стройотрядах, где учились так закрывать наряды и составлять отчеты, чтобы спокойно обедать в «Метрополе» и покупать настоящие импортные шмотки, в то время как остальные радовались целлюлозной колбасе и корявым советским ботинкам. Потом это мастерство им очень пригодилось – когда в новые времена все эти кавээнщики и стройотрядовцы взялись делить нефть, заводы и пароходы. Олег, понятное дело, и сам с огромным удовольствием поучаствовал бы в той дележке, но он был слишком мелкой сошкой в комсомоле, да и времена уже настали не те.

    Оставалось уповать на собственную смекалку и случай. И вот наконец Олегу выпал случай. Удача. Остальное – несущественно. Теперь он мог позволить себе щедрость и великодушие.

    – Ну где там твой ковер? – Он легонько хлопнул Дину по заднице. – Пойдем, а то мне уезжать скоро.

    Он был щедр и снисходителен к Дине, и после того как они втащили ковер на шкаф, он позволил ей расстегнуть его брюки. Олег заставил ее попотеть – недаром же в юности носил в кармане гвоздь. Все пацаны носили с собой гвоздь, который служил амулетом: считалось, что с гвоздем в кармане и у хозяина будет – как гвоздь. Сейчас, конечно, он гвоздь в кармане не носил, но и виагрой не пользовался.

    Потом они втроем пили чай, и Дина осторожно, чтобы не заметила мать, гладила под столом Олегову ногу.  При этом она смотрела в сторону и смущенно улыбалась, что было ей к лицу, которое уже не казалось Олегу таким уж страшным. На прощание он даже поцеловал Дину в ухо. А матери дал пять тысяч. Поколебавшись, добавил еще пять.

    – Купи Ташке тряпку какую-нибудь, – пробурчал он. – Что она у тебя ходит оборванкой.

    – А что толку? – Мать вздохнула. – Все равно все зассыт.

    – Купи, – повторил Олег сурово.

    – Ладно. Знаешь… – Мать вдруг пьяно всхлипнула. – Я ее боюсь иногда, Олежка. А ну как я умру? А ну как никто не спохватится? Она же меня съест! – Покивала растрепанной головой. – В соседнем доме одна старушка умерла, и никто ее не хватился. Так ее собака сожрала. Собственная собака! Пудель! Ты вообрази – пудель!..

    – Да хватит тебе чушь-то пороть. – Олег скривился. – Пудель… Пора мне.

    Дина проводила его до машины и еще раз с удовольствием сделал все, о чем попросил Олег.

    – Заглядывай, – попросила она чуть задыхающимся от счастья голосом. – Я бутылку куплю.

    – Как-нибудь, – пообещал Олег.

    И лихо вырулил со двора, сплошь уставленного машинами.

    Он хотел выехать по Ореховому бульвару на Каширское шоссе, но не тут-то было. Милиция перекрыла выезд на Каширку. По шоссе шли военные грузовики. Тянулись бесконечной чередой. Рядом с милиционерами-регулировщиками топтались солдаты с автоматами.

    – Здесь не проедешь, – сказал гаишник Олегу. – Мотай через Марьино.

    – Через Марьино!

    – Да поторопись, а то и там все перекроют. Придется тогда по кольцевой.

    – Что случилось-то? – спросил Олег. – Парад, что ли?

    – А я откуда знаю? Мотай отсюда, мотай!

    На этот раз Олегу не повезло: и Новорязанское шоссе, и Рязанка были забиты военными грузовиками, поэтому домой он добрался только на рассвете.

    Двор был еще занят машинами – пришлось парковаться у кирпичного забора, за которым начиналась территория заброшенной фабрики. Он поставил машину в тени башенки, возвышавшейся над оградой. На башенке до сих пор висел сигнальный колокол – жильцы окрестных домов требовали снять его к черту, потому что вечерами мальчишки устраивали трезвон на всю округу, но в домоуправлении только разводили руками: у фабрики был хозяин, а кто именно – в домоуправлении не знали.

    Олег выпил в машине бутылку коньяка из горлышка и только после этого отправился домой. Если Ирка разорется, он сыпанет на пол перед ней деньги. Интересно, что она тогда скажет! И вообще, ей следовало бы вести себя поразумнее. Как Динка. Хорошо, когда у бабы лицо изрезано: ведет себя как шелковая. Но резать Ирке лицо он, конечно, не собирался. Он собирался вставить ей зубы. Настоящие, из титана.

    – Олежек, проснись! – Ирка трясла его за плечо. – Ну и разит от тебя!

    – Чего? – прмычал Олег. – Ну чего тебе? Посидели вчера с ребятами немножко… подумаешь…

    – Да президента убили! По телевизору показывают! Проснись, Олежек! Президента убили!

    – Да что же ты орешь так! – Олег попытался оторвать голову от подушки, но с первого раза у него не получилось. – Какого еще президента?

    Наконец он сел в постели, спустив голые ноги на пол.

    – Я «Любовь и ненависть» смотрела, а там вдруг новости начались, экстренный выпуск… – Жена с трудом перевела дух. – Ночью было покушение, от ранений он скончался… Господи, я-то думала, что все это в прошлом…

    Подлупаев тряхнул головой, нащупал ногами шлепанцы и, шаркая, побрел на кухню. Башка трещала – жуть, нужно было срочно опохмелиться.

    На кухне орал телевизор, ведущий новостей сказал, что подробности сообщат в следующем выпуске примерно через полчаса, пошла заставка без звука, а потом появилась картинка: Красная площадь, приспущенный флаг России над Кремлем, в нижнем правом углу надпись — «прямой эфир».

    Подлупаев быстро открыл холодильник, глотнул из горлышка, еще и еще, завинтил пробку, сел за стол и уставился в телевизор.

    – Ну и что теперь? – Ирка вошла в кухню, застегивая халат, и вдруг всхлипнула. – Война, что ли?

    – Да ну тебя… Митька где?

    – В институте.

    Приятное тепло расплывалось по телу. Хорошо, что вторую бутылку не стал приканчивать в машине. Да и вообще – пока ничего страшного не случилось.

    Он вспомнил забитые военными грузовиками ночные московские улицы. Значит, вот почему они так переполошились. Опять ГКЧП, что ли? В августе 91-го, невзирая на военное положение, по Москве можно было проехать спокойно. Но тогда и машин-то было – несколько десятков тысяч, а сейчас – больше трех миллионов. Гаишники утверждали, что если в движение придут одновременно триста тысяч автомобилей, Москва встанет от края до края.

    Тут картинка в телевизоре зазвучала, голос диктора за кадром сообщил, что сейчас будет передано специальное сообщение. Потом еще минут пять была тишина, после чего на экране наконец появился ведущий новостей. Он читал по бумажке, видимо, текст не успели вывести на телесуфлер. Голос его звучал размеренно и торжественно, как на похоронах.

    – Передаем экстренное правительственное сообщение. Вчера в двадцать три часа тридцать минут, на пути следования кортежа президента Российской Федерации из Кремля в загородную резиденцию на пересечении улицы Новый Арбат и Садового кольца террористами было приведено в действие мощное радиоуправляемое взрывное устройство направленного действия, предположительно установленное у обочины проезжей части. Бомба сработала в тот момент, когда мимо на высокой скорости проезжал автомобиль президента. Террористам удалось нанести значительные повреждения автомобилю, в котором находился глава государства. Есть убитые и раненые. Президент получил серьезные ранения и был доставлен в реанимационное отделение Центральной клинической больницы, где, не приходя в сознание, скончался. В настоящий момент в Кремле проходит экстренное заседание Совета безопасности и Государственного совета. Ожидается, что по окончании заседания будут сделаны заявления. Мы сообщим об этом в нашем следующем выпуске – примерно через тридцать минут. Следите за новостями.

    Подлупаев положил голову на руки и задремал, случившееся пока не укладывалось у него в мозгу. Сквозь сон он услышал мелодию из «Розовой пантеры» и лишь после того, как Ира принесла его сотовый телефон из комнаты и поднесла телефон к его голове, он понял, что это ему звонят.

    Это был Марамзин. Он уже сидел в редакции.

    – Давай-ка, старик, приезжай, пошевеливайся!

    – Дороги перекрыты? – с надеждой спросил Олег.

    – Я доехал без проблем. Только поезжай через центр – говорят, войска перекрыли кольцевую.

    – Ладно, сейчас, подмоюсь только, – недовольно прохрипел Подлупаев в трубку, положил ее на стол и снова уронил голову на руки.

    Ну не хотелось ему ехать в реадкцию. Ну не нравилось ему то, что его ждало в редакции. Всеобщее возбуждение, беготня, телефонные звонки, блестящие глаза, разговоры и прочая фигня. Понятное дело, убийство президента России – это событие номер один. Как бы ни цинично это звучало, такие события для журналистов – хлеб с маслом и черной икрой. Да еще и с французским коньяком впридачу. Что там ни говори, а журналистика расцветает, питаясь падалью. И читателям-зрителям это нравится. В конце концов, читать изо дня в день сообщения о слияниях и поглощениях компаний, о землетрясениях и тайфунах в далеких странах, о Палестине, Дарфуре и Ираке – это скучно. Широкую публику показатели роста ВВП или резня среди черножопых – не заводят.  Жизнь утрачивает нерв. Скука. Скукотища. Ни тебе бравого морского десанта на Рижское взморье. Ни тебе стремительного марш-броска на Киев или хотя бы  выброски парашютистов на Тбилиси. Ну ничего. Тошно и скучно, как в каком-нибудь Лондоне или Мухоедовске.

    Доходы, расходы, инфляция, отставки и назначения…

    На таком фоне и спортивные победы – события. А тут – убийство президента России, ядерной державы. Теперь все коллеги-журналисты, которые с таким удовольствием вспоминали московские августовские дни 91-го на киевском Майдане, наверняка сделали стойку и уже обрывают телефоны своих осведомителей в Кремле и на Краснопресненской набережной.

    Сенсация! Романтика! Жизнь!

    Олегу Подлупаеву все это было чуждо. Он недолюбливал коллег, особенно политических обозревателей. Когда он читал их комментарии, ему казалось, что эти ребята пишут о какой-то другой стране, о каком-то другом народе. О народе, который тысячу лет только и делал, что боролся за свободу, за права человека, и больше всего на свете ценит демократию.

    Олег не очень хорошо представлял себе, что же на самом деле ценит этот народ, но думал, что это вовсе не демократия. Ему казалось, что его народ – другой. Это народ, который обожает людоедов вроде Ивана Грозного, Петра Великого и Сталина. Народ, который только в двадцатом веке пережил две мировые войны, а еще – концлагеря и три великих голода с миллионными жертвами. Народ, который никогда досыта не наедался и по-прежнему в массе своей живет в тесных квартирках, где слышно, как работает кишечник соседа за стеной. А что касается демократических выборов, так за семьдесят лет большевики так дискредитировали и демократию, и выборы, что многие сегодня предпочитают выбирать только между колбасой любительской и докторской.

    Журналисты же, с детства защищенные от всех невзгод, получившие хорошее образование и знавшие о народе понаслышке, жившие в двухсотметровых квартирах и загородных домах, сочиняли какой-то странный мир… им было комфортно в этом вакууме, где пахнет дорогими дезодорантами, где читают Кафку и знают английский, но не знают, как правильно красть масло с завода, чтоб не попасться, а красть приходится, потому что иначе семья не выживет, до сих пор приходится, невзирая на рост ВВП…

    Эти журналисты сочиняли мир, этакий домашний Запад, где им самим – и только им – было комфортно. И где они сами значили так много, что иногда – и все чаще – начинало казаться, будто мир вращается вокруг них, а может быть, и существует только потому, что с утра в газете появится блестящая колонка о правах человека.

    Им неведома радость бедняка, скопившего и укравшего денег, чтобы вставить наконец жене зубы.

    Олег вздохнул. Ну их к черту с их романтикой и светлой тоской по интересным временам. Из тех проклятых светлых времен Олег помнил имена немногих журналистов: Коротича, зловредного еврея, который участвовал в развале великой страны, а потом смотался на комфортный Запад, Листьева, который придумал «Поле чудес»  и которого за что-то там убили, Сорокиной… ну, просто приятная во всех отношениях баба… Если бы у Динки не была так рожа порезана, – вылитая Сорокина… особенно бедра…

    Подлупаев стал нехотя собираться на работу, представлял, что сейчас происходит в редакции: коллеги носятся по коридорам, громко обсуждают последние новости, Марамзин истуканом сидит перед монитором своего компьютера, на редколлегии начальники решают, как газета будет освещать эту невероятную, страшную и питательную новость о покушении на президента…     Смешнее всего то, что все они без исключения ощущают себя причастными к этим событиям и всерьез думают, что тексты, которые напечатают в завтрашнем номере газеты, имеют какую-то ценность и на что-то влияют. Нет, имеют, конечно, но только для тех, кто их пишет: авторы ведь получают зарплату. И для Подлупаева тоже имеют, потому что иногда он зарабатывает на текстах неплохие деньги. Но с самого первого дня работы в редакции Олега не оставляет мысль, что все это большая ошибка, никому не нужная мышиная возня, на которую люди с большими деньгами тратят невероятные суммы, в том числе благосклонно позволяя коллегам Подлупаева думать, будто те что-то из себя представляют. А те путают профессию, ремесло, которым они занимаются, с подвижничеством и заболевают дурацкой сопричастностью. Слово-то какое, подумал Подлупаев, весь передернувшись.

    Он еще разок отпил из бутылки, пока Ирка принимала душ. Сегодня гаишникам будет не до пьяных водителей, так что можно и расслабиться.

    Вот телевизор – это сила, продолжал он размышлять, потягивая коньяк. Эту картинку с Кремлем и развивающимся над ним приспущенным российским триколором видят сейчас одновременно миллионы людей в стране и за рубежом. Сидят и ждут, что им сейчас расскажут, и каждое слово из телевизора принимают за чистую монету.

    Картинка была все та же, но теперь на экране появилась надпись: «Выступление члена Совета безопасности Абрамова Г.И.»

    Подлупаев решил послушать, что скажет этот Абрамов. Он слышал эту фамилию: Георгий Абрамов был вторым человеком в администрации президента, а в прошлом, как почти все теперешние руководители, работал в КГБ/ФСБ.

    На экране появился чиновник, он читал по бумажке:

    – Граждане России! Обращаюсь к вам от имени и по поручению Совета безопасности и Государственного совета, в которые входят высшие должностные лица страны. Сегодня мы собрались на экстренное заседание, поводом для которого стало чудовищное преступление, совершенное вчера вечером врагами России. Это преступление, убийство нашего президента, мы не можем расценивать иначе как посягательство на российскую государственность, объявление нам войны не на жизнь, а на смерть. Речь сегодня идет о сохранении целостности страны, ее государственного устройства, основных прав и свобод граждан, закрепленых Конституцией, о нашем с вами будущем. Как ни тяжело мне говорить это, но я должен сообщить…

    Абрамов сделал глоток воды из стакана в подстаканнике, который подал ему кто-то из-за кадра, и продолжал:

    – Я уполномочен сообщить, что в стране совершена попытка государственного переворота, и убийство общенародно избранного президента – часть преступного плана наших врагов. Они перешли в наступление. В ближайшие часы парламент примет постановление о введении в ряде населенных пунктов страны особого режима. Милиция, внутренние войска, армия и силы МЧС переводятся на военное положение. Вводятся ограничения на проведение массовых мероприятий и собраний. Обо всем этом вы будете информированы дополнительно. Руководство страной в период особого положения будет возложено на коллегиальный орган, Национальный комитет управления, состав которого будет утвержден в ближайшие часы. В заключение хочу сказать следующее: мы успешно противостояли внешним угрозам, победили международный терроризм, который подпитывал врагов России на Кавказе, добились роста благосостояния граждан и невиданных до сих пор показателей в экономике. Россия наконец заняла достойное место на международной арене, вернув утраченный в прежние годы авторитет, и, что не менее важно, граждане России поверили в то, что стабильное развитие ведет страну в светлое будущее. Но мы забыли о предателях в своих собственных рядах, которые все эти годы лелеяли планы дестабилизации, которые были против порядка и укрепления государства, надеясь вновь ввергнуть страну в хаос и беспредел. Зачем это было им нужно? Там, где слабая власть, процветает коррупция. Она, как скверна, пронизывает государственную систему, диктуя свои условия и используя власть исключительно как механизм для извлечения прибыли. Мы вместе должны дать отпор предателям, которые сегодня утром вонзили нам в спину нож, совершив подлое преступление, убив нашего президента, который был все эти годы движущей силой перемен к лучшему. Граждане России! Сегодня мы должны объединиться в борьбе с общим врагом! Это дело государственной важности. Мы надеемся на ваше понимание, и будьте бдительны!

    Олег в сердцах выключил телевизор. Ему стало даже немного страшно от того, что история с «Грандисом», к которой он так или иначе имел некоторое отношение, укладывалась в русло всех этих событий или резонировала с ними. Все очень странно, думал он: аресты, смерть Провоторова, история про наркотики, а теперь и эти непонятные события, смерть президента…

    – Я полетела! – крикнула из прихожей Ирка. – Звони!

    Хлопнула входная дверь. Олег так и не успел рассказать ей про деньги. Рубль может и обесцениться на фоне таких событий, зато доллар вновь станет крепким. Двести пятьдесят тысяч рублей – все равно деньги. А для прикрытия – пять штук баксов. Плюс швейцарские часы и перстень с бриллиантами. Олег достал перстень из кармана и надел на палец. Красота! Он задумчиво взболтнул бутылку – оставалось чуть-чуть – и допил коньяк двумя глотками. Бросил в рот ломтик лимона, сморщился. Ничего, прорвемся, сказал он своему отражению в зеркале.

    Он вышел из квартиры на лестничную площадку. Пока запирал дверь, появилось странное ощущение, будто кто-то за ним наблюдает. Или показалось? Показалось.

    Открылись двери лифта, и Олег увидел в кабинке огромного молодого мужчину в джинсовой куртке. Незнакомец приветливо улыбнулся Подлупаеву. Олег кивнул. Мужчина пропустил Олега к стене и встал спиной к дверям лифта – лицом к Подлупаеву. Он вдруг нажал на кнопку «стоп», лифт остановился и тут же поехал вверх. Подлупаев хотел было возмутиться, но не успел открыть рот, как получил сильный удар в солнечное сплетение. В глазах у него потемнело, он начал оседать, но громила подхватил его и потащил из лифта, который уже остановился на самом верхнем этаже. «Ирке… зубы… – Сознание Олега мутилось. – Господи, да что же это за сволочи… кутя…»

    Тут он увидел второго, который поджидал их на лестничной площадке у окна. Окно было открыто настежь. Громила подтащил обмякшее тело Подлупаева к окну. Его товарищ с силой открыл Олегу рот и стал что-то лить. Подлупаев закашлялся, замотал головой, сознание помутилось. Открыв глаза, он увидел себя в оконном проеме, высоко над землей. Кто-то с силой толкнул его, и Олег полетел вниз. За три секунды полета он так и не успел понять, что произошло, он видел только, как стремительно приближается земля и бетонный козырек над подъездом. Ударившись боком о козырек, он переверулся в воздухе, рухнул лицом вниз на дорожку у скамейки, на которой вечерами сидели дворовые старушки. Тело его неестественно сложилось пополам, как у тряпичной куклы, изо рта хлынула кровь.

    Во дворе опять стало тихо, как это бывает обычным летним московским утром. Где-то не унималась автомобильная сигнализация, чирикали воробьи, а за оградой заброшенной фабрики вдруг ударил колокол. Просто так – опять соседские пацаны баловались.

    Следствие посчитало, что журналист Подлупаев совершил самоубийство. Он поднялся в лифте на 16-й этаж и выпрыгнул в окно, которое обычно было наглухо закрыто. В предсмертной записке, которую рядом с пустой бутылкой коньяка нашли на кухонном столе в квартире Подлупаева, он написал, что очень устал и просил у семьи прощения за былые грехи. На пальце у него нашли кольцо, которое принадлежало покойному Ахату Казбулатову. В милиции заявили, что Подлупаев проверяется на причастность к убийству бизнесмена-чеченца и известной журналистки Елены Любимовой.

    Глава 8. Отходы производства

    Генерал Трофименков подошел к окну, чтобы разглядеть фотографию получше. Женщина в белой шляпке сидит в плетеном кресле на террасе посреди цветущего сада, в руках у нее чашка. Она с улыбкой смотрит в объектив. Рядом с нею – мужчина в военном мундире: погоны, медали, все как полагается. Форменную фуражку с кокардой он держит в руках. Бесстрастное узкое лицо полукровки – нос и губы у него скорее европейские. Красивый парень. По любым меркам, хоть по азиатским, хоть по европейским. А как красива была его мать!..

    Хонг – так ее звали. Она была переводчицей при группе советских чекистов, выполнявших во Вьетнаме специальное задание. Война близилась к концу, но ожесточение не спадало. Американские разведгруппы охотились за русскими, прежде всего за офицерами-зенитчиками, а русские – за американцами. Страх на всех наводила группа рейнджеров Желтого Полковника. Этого самого полковника считали сумасшедшим, маньяком и садистом. О его группе ходили легенды: обкурившиеся, вечно пьяные ковбои, носившие на шее ожерелья из вражеских ушей, болотные крысы, которые неожиданно нападали, убивали, взрывали, а потом так же неожиданно исчезали, словно растворяясь в джунглях. Желтый Полковник пытал пленных при помощи телефонного аппарата: провода обматывали вокруг гениталий и крутили ручку аппарата. Выдержать это было не под силу никому. Это называлось – «Позвоните, и вам ответят». Рейнджерам удалось захватить одного из советских разведчиков, о судьбе его никто ничего не знал.

    Группа Трофименкова две недели шла по следам отряда Желтого Полковника. Русские целыми днями лежали в болотах, погрузившись в грязь по ноздри и вслушиваясь в ночную темноту. Казалось, они стали одним целым, эти шестеро. Пять разведчиков и переводчица Хонг, которая делила все трудности с мужчинами. Оборванные, с ног до головы в липкой грязи, с воспаленными глазами, шелушащейся и саднящей кожей, – они все-таки напали на след рейнджеров, подползли к их лагерю, сняли охранника и молча бросились на американцев. Хонг спасла Трофименкова от ножа. Они потеряли двоих, американцы – всех. То есть Желтого Полковника они захватили живым, но когда выяснилось, что советского разведчика запытали до смерти, Трофименков переразл командиру рейнджеров горло. Одним движением. Развалил ему глотку от уха до уха. Этот Полковник был настоящим психопатом, который сделал убийство своей целью. Маньяк. А потом их группа четыре дня выходила к своим – по джунглям, по топким болотам. Кожа воспалилась и отваливалась кусками. Глаза гноились.

    По возвращении на базу они отсыпались три дня. Принимали душ, ели, пили рисовую водку с хинином – и снова валились спать. Хонг не отходила от командира ни на шаг. У нее было славное душистое тело.

    Раздался сигнал селектора.

    – Да!

    – Михаил Иванович, к вам подполковник Прусак.

    – Пригласите.

    Генерал вернулся к столу, спрятал фотографию в ящик. Грех жаловаться – в жизни ему не раз везло с женщинами, но такой, как Хонг, у него не было. Офицер на фотографии – ее сын. Она написала Трофименкову, что это и его сын. Генерал был взволнован и растерян. Липкая болотная грязь, духота, водка с хинином, юная Хонг… Господи, как давно это было. Хотелось ли ему снова увидеть ее? Пожалуй, да. А этого парня? Наверное, да…

    – Разрешите, товарищ генерал?

    Подполковник Прусак замер у двери. Высокий, молодой, пахнет французским одеколоном. Исполнительный, грамотный, прошел Чечню. Как говорится, все при нем, и генерал к нему благоволил. Но при этом подполковник Прусак иногда здорово его раздражал.

    – Садитесь. – Генерал откинулся в кресле. – Ну?

    Прусак открыл папку и принялся докладывать.

    Речь шла о деле «Грандиса». До недавнего времени об этом деле генерал знал только то, что его оперативной разработкой занимались коллеги из центрального аппарата и что дело это темное. Информации о нем было немного, но прошлой весной вдруг началось какое-то странное движение, и сверху, к огорчению генерала Трофименкова, который не любил таких историй, распорядились задействовать в оперативных мероприятиях и его подчиненных. В отделе разработки преступных организаций трудились профессионалы своего дела, которым старый чекист Трофименков доверял, но методы их работы ему не нравились, он считал эти методы слишком радикальными и бесчеловечными.

    Вот и в этом деле наломали дров… Наверху принимают решения о ликвидации людей без суда и следствия, а ты поди поспорь с начальством. Они думают теперь, что получили лицензию на убийство, но часто даже не просчитывают возможных последствий. Шпана. Заразились от шпаны ее методами.

    – Так. – Трофименков взял граненый карандаш и с треском прокатил его туда-сюда по столу, заставив Прусака замолчать. – Так что же с этим Провоторовым на самом деле?

    «На самом деле» он выделил голосом.

    – Отработан, – сказал Прусак.

    – Труп – где? – тихим голосом поинтересовался генерал. – Отработан! Результат – мертвое тело. Тело – где? Где результат?

    – Михаил Иванович… – Прусак тяжело вздохнул. – Главврач больницы показал моим людям документы о смерти Провоторова…

    – А тело?

    – Увезли в Хованский морг…

    – Значит, отработан. – Генерал посопел. – Сегодня же проверить Хованский морг. Немедленно. А этим твоим людям, которые не поехали в морг только потому, что побоялись уличных пробок…

    – Михаил Иванович!

    – …этим твоим придуркам ты сам придумай наказание. И немедленно доложить!

    – Слушаюсь.

    – Что остальные?

    – Катамадзе забрали из изолятора чисто.

    – Козенко?

    – Там же, где и Катамадзе.

    – Так. – Генерал помолчал. – А журналист…

    – Подлупаев. Там же, где Козенко и Катамадзе.

    – Его-то зачем?

    – Был приказ – отработать всех, вот мы и отработали…

    – Ты, Борис, приказы как-то очень широко толкуешь. Привыкли там у себя в Чечне… А Чечня, между прочим, территория Российской Федерации, а не Вьетнам. На территории Российской Федерации мы обязаны соблюдать права человека, а не резать всякого, кто под руку попадет. Бандитизм развели! Тяп-ляп работаете, товарищ подполковник! Это же люди! Наши с вами граждане!

    – Товарищ генерал, этот журналист получил избыточную информацию по делу, вот мы и решили…

    Он запнулся. Прусак знал, что генерал не любил журналистов. Трофименков часто говорил в кругу коллег: «Работаем как в осажденном лагере, как в чужой стране. Шаг ступил – газеты трубят. Мы что, спецслужба иностранного государства? Почему мы в своей стране должны за каждый шаг отчитываться?» Коллеги посмеивались: «Стареет Михаил Иваныч», но в глубине души, конечно, многие с ним соглашались.

    И еще Прусак знал, что генерал любил иногда помучить подчиненных, отчитывая их за нарушения прав человека и читая им блиц-лекции о соблюдении законности. Подчиненные чувствовали себя страшно неловко, а Михаил Иванович – наслаждался. Иезуит чертов!

    – Газеты уже пишут о странном убийстве этого журналиста…

    – Самоубийство. – Прусак пожал плечами. – В последнее время этот парень пил как проклятый.

    Генерал кивнул.

    – Так. Документы в Гепрокуратуре изъяли? В сейфе у Провоторова? Запись его разговора с Катамадзе в «Матроске»?

    – Так точно.

    – Почему с ним вообще такая морока получилась?

    – Это надо химиков спросить, Михаил Иванович. Они нам пообещали, что пациент к вечеру будет готов, а вон что вышло. Бегал еще целые сутки…

    – Ладно, с химиками я сам разберусь. – Генерал помолчал. – Значит, так, Борис, приказываю тебе операцию приостановить. Ты там с твоими ребятами и так уже перестарался. Никого больше пока не трогать. Я доложу наверх, а там посмотрим. – Он нахмурился. – В общем и целом вы сработали неплохо. Орденов не заслужили, но – сойдет. Правда, боюсь, что начальству сейчас не до того. Ты, кстати, будь готов – твои ребята могут на улице понадобиться. Наши аналитики говорят, что не сегодня завтра начнутся массовые беспорядки. Так что распорядись там, чтобы были в полной готовности. Все, свободен.

    Прусак щелкнул каблуками и быстро вышел из кабинета. «Паркетные офицеры, – с тоской подумал Трофименков. – Ему тридцать, а уже подполковник. Я в его годы еще майора не получил». Он снова вспомнил Хонг, джунгли, Желтого Полковника. Тот Полковник оказался на самом деле майором и выглядел вовсе не таким монстром, каким его рисовали вьетнамцы. Жилистый мужичок, заросший клочковатой бородой, грязный, вонючий. У Трофименкова был приказ насчет нашего офицера, а вот насчет этого американца в приказе не было ни слова. А когда он сказал, что прикончил русского with plesure, Трофименков убил его. Одним взмахом. Как учили. Развалил ему глотку от уха до уха. Он не испытал при этом никакого удовольствия, но тогда он посчитал бы миссию невыполненной, если бы этот гад остался в живых. Вот и все. Одного не понял: почему его прозвали Желтым? Убогий техасский пастух…

    Он поднял трубку одного из телефонов.

    – Георгий Иванович, Трофименков докладывает. Мы людей из вашего списка отработали. Я только что приказал операцию приостановить в связи с изменившейся обстановкой. Так точно. Жду дальнейших указаний. С некоторыми перемудрили, конечно, но это, я считаю, оправдано: надо было подстраховаться. Всего хорошего. До свидания.

    Положив трубку, генерал от души выматерился.

    «Чекистская каста выведет страну из кризиса». Трофименков вспомнил статью главы ФСКН Терещенко в газете, которую читали всем управлением, и подумал: «Вот и вывели. Президента убили, ввели особое положение. Куда дальше выводить-то будем?»

    Это дело о наркотиках ему было противно с самого начала, потому что он не понимал до конца, что там к чему: «То ли ловим наркобаронов, то ли прикрываем». К наркоманам и алкоголикам он относился по-солдатски, как академик Павлов, который считал, что все дело в силе воли и самодисциплине. И потом, бабы до сих пор в Подмосковье воду ведрами из колодцев носят, как во времена Ивана Грозного, а мы пытаемся либерализм насаждать, шприцы наркоманам раздавать… Словно забыли, в какой стране живем.

    И вообще – генерал любил ясность. Когда его отправляли во Вьетнам, Египет, Анголу, Афганистан, он твердо знал, кто свои, а кто – чужие. И когда он работал дома, в пятом управлении КГБ СССР, тоже все было более или менее ясно.     Ведь с точки зрения действовавшего тогда законодательства, никакого произвола органы госбезопасности не творили – действовали по закону. В Уголовном кодексе РСФСР были статьи 64-я – измена Родине, 70-я – антисоветская пропаганда и агитация, 72-я – участие в антисоветских организациях, 190-я «прим» – распространение заведомо ложных клеветнических измышлений, порочащих советский общественный и государственный строй. Вот на эти статьи КГБ и опиралось, когда преследовало врагов общества и государства.

    В идеологическом государстве, каким был Советский Союз, спецслужбы были идеологическим институтом. И все, кто выступал против государственной идеологии, становились врагами государства. Как в Средние века: в христианской Франции или Испании человек, выступавший с критикой христианства и воплощавшей его церкви становился врагом общества и государства.

    Впрочем, генерал Трофименков хоть и был старым чекистом, но не разделял восхищения коллег «легендарным Председателем» – Юрием Андроповым. Он считал, что Андропов с его карательной психиатрией и паническим страхом перед всем новым в духовной сфере дискредитировал социализм и КГБ почти так же, как Ежов с Берией дискредитировали НКВД.

    Диагноз «вялотекущая шизофрения», который по инициативе Андропова использовался против диссидентов, с таким же успехом можно было ставить хоть Пикассо, хоть Ван Гогу, хоть Данте с Пушкиным: все они – каждый по-своему – искажали действительность. Им, правда, повезло: их действителность не была социалистической. В конце концов из-за этой «вялотекущей шизофрении» в глазах всего мира советская психиатрия стала посмешищем, а КГБ – сборищем монстров.

    Трофименков не всегда понимал – хотя никогда и не осуждал – поступки руководства. Ну зачем, скажите на милость, надо было так топтать Солженицына? Хотел же Хрущев дать ему Ленинскую премию – ну и дали бы. Дали бы премию и все, что к ней прилагалось: славу, почет, квартиры, дачи, деньги, поездки за границу, и вполне вероятно, что не стал бы Солженицын символом борьбы с коммунизмом. Да еще ввели бы его книги в обязательную школьную программу – этот способ убийства в случае с писателем в сто раз надежнее, чем пуля или яд.

    Вспомнив про яд, Трофименков снова расстроился. Сейчас принято считать, что советские законы представляли собой правовую фикцию. Может, это и так, но все-таки это были законы, хоть как-то регулировавшие повседневную жизнь людей и служившие ориентиром для спецслужб. Что бы там сейчас ни говорили, чекисты были вынуждены оглядываться на законы, на прокурорский надзор. А сейчас что? Прокуроров приходится убивать по приказу с самого верха.

    – Эх, Хонг, знала б ты, девочка…

    Хонг написала, что у нее рак, что жить ей осталось совсем чуть-чуть. Первая жена Трофименкова тоже умерла от рака, спустя два года он женился на юной женщине, которая звала его Микой. Нина, у которой мать была кореянкой,  отдаленно похожа на Хонг, вдруг подумал генерал. Вот в чем дело: он всегда искал женщину, похожую на Хонг. Он вовсе не был сентиментальным человеком и уж точно не чувствовал себя стариком, но сейчас ему вдруг захотелось немедленно сесть в самолет и отправиться во Вьетнам, встретиться с маленькой красавицей Хонг, умирающей от рака, со своим узколицым сыном, вдохнуть всей грудью запахи джунглей, болот, войны…

    – Уроды, – пробормотал он. – Вот уроды.

    Аналитики не зря предупреждали генерала Трофименкова об опасности массовых беспорядков в Москве. На третий день после покушения на президента в Колонном зале на Охотном ряду должна была пройти гражданская панихида по главе государства. Вечером того же дня президента хоронили на Ваганьковском кладбище. Шестерых погибших от взрыва на Новом Арбате сотрудников службы безопасности президента провожали в последний путь отдельно родные и сослуживцы.

    Картинку из траурного зала транслировали на установленные на Манежной площади гигантские телеэкраны. Понятно, что не все желающие имели возможность, склонив головы в печали, пройти мимо гроба, а центр Москвы вообще не очень приспособлен для массовых мероприятий, к коим уже во второй половине дня можно было смело отнести церемонию прощания с трагически погибшим первым лицом страны. Люди все прибывали. У тех, кто превратил Манежную площадь в сказочный городок с бронзовыми мишками, аленушками и другими героями народных сказок, помимо идеи облагородить центральную площадь города явно присутсвовала и другая, скорее всего, спущенная сверху: превратить площадь в место, которое было бы совершенно не пригодно для массовых собраний. Это им удалось.

    Московские старики, пережившие весну далекого 53-го года, вспоминали  панихиду по другому вождю. Прощание со Сталиным проходило в том же Колонном зале, и тогда не обошлось без жертв: десятки граждан были раздавлены толпой. Впрочем, оценивая те события, нужно сделать скидку на склонность некоторых историков к демонизации эпохи, ее персонажей и отдельно взятых событий. В угоду моде, которой мы обязаны перестройке. Ведь то было время романтиков, которые считали, что русскую историю делают лидеры, и делили их на светлых героев и мрачных злодеев. Правда, этот процесс больше напоминал калейдоскоп. В начале перестройки героями стали педофил Бухарин и Рыков с Пятаковым, а к концу десятилетия их уже называли пауками в банке, жравшими друг дружку. В газетах напечатали меню Дзержинского, который заказывал рябчиков на обед, когда на улицах люди умирали от голода.

    Между тем то, что происходило сейчас, больше напоминало события не столь давние. Многие помнят, чем летом 2002 года закончилась трансляция на Манежной площади футбольного матча чемпионата мира по футболу между сборными России и Японии. Кое-кто потом утверждал, что трехтысячная толпа футбольных фанатов в самом центре столицы была нужна властям для того, чтобы смоделировать массовые беспорядки и проверить эффективность методов борьбы с ними. Но те, кто придумал этот странный тренинг для сил правопорядка в условиях, приближенных к боевым, видимо, не рассчитывали на то, что сборная России проиграет японцам с разгромным счетом.

    До сих пор отсутствуют точные данные о количестве погибших и раненных, а также о сумме причиненного толпой фанатов материального ущерба. И понятно, почему ответственные за те события чиновники не хотят эти данные разглашать. Никто из них тогда не понес никакой ответственности. При этом отдельные критики московских властей, в частности, их непродуманного решения об организации футбольной трансляции на Манежной площади, утверждают, что действия вандалов не были стихийными и даже более того подчинялись какому-то плану. Иначе чем объяснить то, что, круша все на своем пути, футбольные фанаты двинулись не в сторону Кремля, Лубянки и Старой площади, а пошли вверх по Тверской и Большой Дмитровке, где на их пути не могли встретиться здания важных правительственых учреждений, кроме разве что Генпрокуратуры, и вандалы не могли угрожать безопасности государственных служащих или помешать жизнедеятельности госучреждений. Пойди толпа в другом направлении, всего этого было не избежать.

    Генерал Трофименков хорошо помнил события того дня, он был одним из тех, кто руководил оперативным штабом по ликвидации последствий бунта фанатов. Справиться с катаклизмом тогда, правда, удалось без привлечения больших сил и средств. Дойдя до Пушкинской площади, вандалы словно подустали, острота переживаний болельщиков, только что крушивших витрины магазинов и переворачивавших автомобили, угасла, а очаги активности удалось локализовать небольшими силами стянутой в район беспорядков московской милиции.

    Похожий опыт был связан у генерала Трофименкова и с празднованием 850-летия Москвы. Вечером и ночью толпы обывателей, оказавшиеся в центре города, до самого утра были лишены возможности вернуться в их родные спальные районы, транспорт не справлялся с потоками пассажиров, и подогретых алкоголем людей лишь чудо удержало от актов вандализма и массовых драк. Но самым страшным было не это. Как докладывали внедренные в толпу оперативники, трагедия чуть ни произошла на Бережковской набережной, когда сотни людей взобрались на Краснолужский мост, чтобы с него увидеть фантастическое лазерное шоу французского музыканта Жана Мишеля Жарра, которе тот давал на площади перед главным зданием университета. Старый мост, построенный задолго до революции, в какой-то момент начал провисать под массой облепивших его со всех сторон людей и рухнул бы в реку, если бы находившиеся там оперативные сотрудники не сделали так, чтобы толпа все же двинулась дальше, в сторону Лужников, ослабив нагрузку на мост. Вскоре мост признали непригодным для эксплуатации, демонтировали и перенесли к Киевскому вокзалу.

    Питерские коллеги рассказывали Трофименкову похожие истории про празднование 300-летия Санкт-Петербурга, когда устроители массовых мероприятий не учли количество людей, пожелавших участвовать в них. В Питере мосты, к счастью, вовремя развели, а из бросавшихся в глаза последствий массовых гуляний больше всего запомнилось болото, образовавшееся на Марсовом поле там, где его покрывает трава: люди безуспешно искали отхожие места, чтобы освободиться от пива, которое они вливали в себя весь вечер и всю ночь, и в конце концов принялись отливать прямо в траву под ногами.

    Генерал Трофименков стоял на углу Охотного ряда и Большой Дмитровки у автобуса с надписью «ГУВД Москвы. Дежурная часть». У помощника генерала в ухе белел наушник, он слушал радиообмен. От траурной толпы Трофименкова и остальных отделяло несколько звеньев металлических заграждений и цепь милиционеров в боевой аммуниции – бронежилеты, шлемы, резиновые дубинки. Люди заходили в Колонный зал через главный вход с Охотного ряда, а выходили через боковые на Большую Дмитровку и в Георгиевский переулок. Милицейские цепи и металлические заграждения стояли таким образом, чтобы толпа двигалась только вверх по Большой Дмитровке. Дальше люди опять могли идти только прямо, Камергерский переулок был перекрыт, и так до самого бульварного кольца и киноконцертного зала «Пушкинский». Ближайшими открытыми для пассажиров станциями метро были «Белорусская» с одной стороны, «Новослободская» и «Менделеевская» с другой и «Новокузнецкая».

    Трофименков, как и его коллеги из ГУВД Москвы, знал, что в переулках и на улицах, закрытых для прохода людей, стоят бронетранспортеры и десятки грузовиков с солдатами внутренних войск, омоном и спецназом. Президента убили, но это не значило, что силы правопорядка и спецслужбы перестали работать. Они, между прочим, уже давно располагали информацией о том, что предатели, заинтересованные в дестабилизации обстановки в столице и стране, воспользуются первой же возможностью организовать массовые беспорядки, и могу повториться события августа 91-го или осени 93-го. Генерал знал, что среди тех, кто ушел на гражданку по своей воле или под давлением, были и такие, кто все эти годы мечтал о реванше. И вот время для реванша пришло. Самое время для него.

    То, что происходило в последнее время, настораживало и даже пугало генерала Трофименкова. Странным образом все, что случилось в последние дни, было связано с той самой «войной групп внутри спецслужб», о которой заявил сначала глава ФСКН Василий Терещенко в газете, а потом Георгий Абрамов по телевидению. И эти заявления были объявлением войны друг другу. Кто понял, тот понял.

    Война уже шла вовсю, ее жертвами стали президент и шестеро его телохранителей, а еще Козенко, Провоторов, Катамадзе, Подлупаев и еще дюжина человек. То, что они имеют отношение к делу «Грандиса», к разборкам вокруг канала поставок кокаина, контроль над которым люди Терещенко хотели отобрать у людей Абрамова, было совершенно очевидно. Но очевидно также, что ко всей это истории с кокаином имел отношение и сам президент. Может быть, ему не хватило решительности положить конец беспределу, а, может быть, и хватило, за что они его и убрали. Генерал понимал, что речь идет даже не о власти, а только о деньгах.

    – Уроды, – пробурчал он себе под нос.

    – Товарищ генерал, на Тверской началось, – сказал помощник, который только что услышал по радио кодовую фразу: «Вижу Санта-Клауса, на Тверской Санта-Клаус напротив отеля «Ритц», идет в сторону мэрии».

    Генерал с помощником вышли за ограждение и быстро пошли по направлению к Лубянке мимо Большого театра, здания МЧС и «Детского мира», улица в этом направлении была свободна.

    В это время группы крепких молодых людей уже двигались вверх по Тверской, переходя от одного автомобиля к другому и с легкостью переворачивая их. Чтобы повалить на бок несколько автобусов, понадобилось чуть больше усилий, а троллейбус номер 12к они просто подожгли. Молодые люди шли по направлению к Пушкинской площади.

    Казалось, что вандалы задались целью не оставить после себя камня не камне: поджигая машины, они крушили бейсбольными битами витрины дорогих магазинов и торговые ларьки. Орущая толпа двигалась по опустевшей центральной улице Москвы под подвывания автомобильной сигнализации, сквозь стелющийся над мостовой черный дым, мимо здания мэрии, у которого в обычные дни дежурит с десяток милиционеров. На этот раз стражей порядка не было, но чугунные решетчатые ворота на улицу Станкевича, ведущие в тыл мэрии, были предусмотрительно закрыты. Вплотную к воротам поставили самосвал.

    Вандалов эти ворота не интересовали, как, впрочем, и сама мэрия. Зато погромщики задержались у книжного магазина «Москва», из витрин которого через минуту повалил дым, и у кафе «Сбарро», куда два десятка молодых людей с легкостью проникли через разбитые витрины и смели весь запас спиртного в стограммовых бутылочках.

    Неподалеку от «Сбарро» – у бывшей булочной Филиппова – случилась первая заминка. Погромщики увидели стену из серых щитов, а за ней омоновцев в шлемах, перекрывших Тверскую прямо перед Пушкинской площадью, и замешкались.

    Вдруг кто-то отчаянно прокричал: «Слава России!», и толпа с воплями вновь ринулась вперед. В сторону омона полетели файеры, камни и пустые бутылки, расстояние между толпой и стеной из щитов быстро сокращалось, было слышно, как камни и бутылки гулко стучат о пластик щитов.

    Когда рукопашная, казалось, была уже неизбежна, ОМОН расступился в двух местах. Раздались выстрелы. Стреляли из пулеметов короткими очередями два бронетраснпортера, выдвинувшиеся из-за цепи навстречу погромщикам.     Следом пошли в наступление и сами омоновцы, дробно стуча резиновыми дубинками о щиты.

    Пулеметы стреляли боевыми сначала поверх голов, а потом по людям в самую гущу толпы. После второй и третьей очередей на мостовой остались лежать истекающие кровью тела.

    Толпа отхлынула. Люди попытались бежать из-под обстрела налево через Большой Гнездниковский переулок и направо через Козицкий, но проходы были перекрыты ОМОНом, а сверху, из окон, и из-за баррикад бегущих встречали шквальным огнем.

    Толпу заблокировали на Тверской со всех сторон, как в каменном мешке. Некоторые пытались бежать в противоположном направлении, но со стороны «Националя», из Газетного и Камергерского переулков, им навстречу уже двигались бронетранспортеры.

    Вскоре боевая операция была закончена. Уцелевших погромщиков – их было около двухсот человек – согнали к зданию мэрии на Тверской. У памятника Юрию Долгорукому  задержанных грузили в милицейские автобусы.

    Когда подполковник Прусак доложил о расстреле толпы на Тверской, Генерал Трофименков тотчас позвонил начальнику ГУВД.

    – Николай Николаевич, что там за хреновина у тебя происходит? Кто приказал стрелять? – Помолчал, слушая собеседника. – Ага, понял. Ну ладно, есть.

    Положил трубку. Нажал кнопку на селекторе.

    – Найдите командующего округом… да, Молчанова… срочно!

    Трофименков села за стол, посмотрел на Прусака исподлобья.

    – Ну что, Борис? Допрыгались? Шестьдесят четыре убитых, больше сотни раненых… – Он с треском прокатил граненый карандаш по столу. – Это ведь только начало…

    – Погромщики, Михаил Иванович. – Прусак пожал плечами. – Перегнули палку, конечно, я понимаю.

    – Понимаешь? – Генерал покосился на селектор. – Сейчас начнется беготня. Ведь никто не признается, что это он отдал приказ стрелять на поражение. Начнут подставлять друг дружку, валить с больной головы на здоровую. А еще хуже знаешь что?

    Прусак выжидательно молчал.

    – Ты Честертона любишь, Борис?

    – Честертона? – Прусак растерялся. – Ну… хороший писатель… отец Браун и все такое…

    – У него есть рассказ про одного негодяя, который, чтобы скрыть свое маленькое преступление, совершил большое преступление. Послал солдат на смерть, они там все погибли… Он надеялся спртятать труп человека, которого он убил, среди множества трупов…

    – Помню. Где прячут мертвый лист? Среди мертвых листьев.

    – Во-во, среди мертвых листьев.

    – Михаил Иванович… – Прусак подался вперед. – Но ведь лучше сразу уничтожить заразу, чтобы потом не мучиться годами… Вы же лучше меня знаете, что иногда приходится идти на такие меры… непопулярные шаги…

    – Шестьдесят четыре трупа, – глухим голосом повторил генерал.

    – Шпана, Михаил Иванович! Опилки. Отходы производства.

    Генерал поднял голову. Подполковник Прусак мысленно чертыхнулся: зря он про опилки, вот сейчас генерал ему вставит насчет прав человека и соблюдения законности.

    – Ты, сука, что говоришь такое? Отходы! Ты с кем разговариваешь, шпана? У меня двенадцать боевых наград! И я со своим народом воевать не стану! А ну поешл на хер отсюда! Вон!

    Прусак вылетел из кабинета.

    Трофименков снова ткнул пальцем в селектор.

    – Ну что там?

    – В штабе округа не знают, где командующий, товарищ генерал.

    – Ладно, отбой. – Когда лампочка на пульте погасала, вздохнул. – Ну вот и началось.

    Он достал из ящика стола пистолет, привычным движением извлек обойму, передернул затвор, щелкнул и вставил обойму обратно. Встал, засунул пистолет сзади за брючный ремень. Открыл сейф, встроенный в стену, достал оттуда  документы и несколько пачек стодолларовых купюр в банковских упаковках. Рассовав все это по карманам, Трофименков, осмотрел кабинет, вспомнил, выдвинул ящик стола и сунул фотографию Хонг в нагрудный карман.

    – Вот и все, – сказал он.

    И вышел вон через потайную дверь, замаскированную под стенной шкаф.

    По темному коридору генерал дошел до второй двери и отпер ее ключом из связки, которую достал из кармана брюк. Он оказался на ярко освещенной безлюдной лестнице, которая вела в подземный гараж управления.

    Генерал почти бегом легко преодолел пять этажей и оказался у самого выхода с лестничного марша, где стояла тумбочка с телефоном. Рядом на табуретке, уронив голову на грудь, дремал солдат-пограничник. Но, услышав шаги генерала, парень тотчас встрепенулся, вскочил, вытянулся по стойке смирно.

    – Вольно, вольно, — успокоил солдата генерал. — Как твоя фамилия? Гончаров? Хорошо. У тебя есть сотовый телефон?

    Солдат замялся. Караульным запрещалось пользоваться мобильной связью в стенах управления.

    – Да не бойся, сынок, – сказал Трофименков. – Давай сюда телефон. Ну же!

    Солдат достал из кармана дешевенький телефон.

    – На-ка. – Трофименков вытащил из кармана несколько смятых стодолларовых купюр. – Купишь себе новый, а этот я кинфискую. И вот что, Гончаров, если спросят, ты меня не видел. Уяснил? Повтори.

    – Так точно, товарищ генерал. Если спросят, я вас не видел!

    – Орать-то зачем, Гончаров? – проворчал Трофименков. – Служи, сынок.

    Похлопав солдата по плечу, направился в гараж.

    Пройдя вдоль ряда одинаковых черных машин, он остановился у выделявшегося на фоне убогих «волг» серебристого «бумера». Это был его личный автомобиль, которым он пользовался редко: по инструкции, генерал должен был передвигаться по городу с охраной на служебной машине. Но раскошную красавицу он любил, и не доверял никому. Выезжая из ворот гаража, он кивнул отдавшему честь солдату и повернул направо, чтобы через Сретенку выехать на Садовое кольцо. Никто не посмеет остановить машину начальника московского управления, во всяком случае – пока он начальник.

    Телефон солдата Гончаров нужен был генералу, чтобы позвонить жене. Он почти не сомневался, что его собственный телефон давно прослушивается.

    – Ниночка, это я. Да. Слушай внимательно. Возьми все документы, паспорта мои и твои, все деньги. Да, все, что есть. Драгоценности свои тоже. Самые необходимые вещи… ну, трусы там, носки, мыло, зубную щетку… одежду… Понимаешь? Да. И приготовься. Я буду через минут двадцать. Как только позвоню, сразу выходи во двор. Нет, сейчас некогда. Совсем некогда. Я тебе потом все объясню. Да, все плохо. Очень. Поняла? Как только позвоню, сразу выходи. Бегом! Ну, целую!

    Трофименков проехал несколько милицейских пикетов, на которых вместе с сотрудниками ДПС дежурили военные. Его узнавали и пару раз отдали честь. Улицы города были почти пусты.

    В самом начале Кутузовского проспекта навстречу Трофименкову проследовала колонна армейских грузовиков. Во дворе дома, в котором был театр кошек Куклачева, что-то горело, оттуда валил густой черный дым. Перед Триумфальной аркой Трофименков увидел несколько танков, выстроившихся в походном порядке у обочины. Чуть поодаль на тротуаре лежало несколько тел, накрытых брезентом, рядом стояли десантники с автоматами наперевес.

    На Рублевском шоссе – опять колонна грузовиков.

    В Крылатском на посту ДПС у поворота к дому десантник с автоматом сделал Трофименкову знак остановиться.

    – Оружие есть? — спросил прапорщик, нагнувшись к окну, стекло которого генерал опустил на треть. Трофименков ничего не ответил, но прапорщику, похоже, было все равно. — Документы покажите.

    Генерал протянул прапорщику бордовое удостоверение с выдавленной на обложке надписью золотом «ФСБ России». Документ должен был произвести на прапорщика впечатление, но десантник лишь повертел удостоверение в руках.

    – Выходите из машины.

    «Все, для него я никто. А может, я уже враг». Трофименков решил потянуть время. Он поднял стекло, открыл дверь, поставил ногу на землю, замешкался… В это время мимо поста в сторону центра с грохотом двинулась колонна танков, а вереница боевых машин вклинилась между автомобилем Трофименкова и постом ДПС. Генерал соображал быстро. Военные на посту не могли видеть машину и своего товарища. Это – шанс. Генерал ударил прапорщика – коротко справа – захватил левой рукой его шею, сдавил, выхватил из-за пояса пистолет и дважды выстрелил. Бросился в машину и раванул с места, утопив педаль газа в пол.

    Он оставил машину на стоянке в квартале от дома и пошел пешком, стараясь не оглядываться и не подавая виду, что спешит. Он только что стал смертником. Это особенное чувство, когда на тебя охотятся, генерал испытывал не раз – во Вьетнаме, Афганистане, Анголе. И вот – снова.

    На ходу набрал номер жены.

    – Ниночка, выходи. Возьми ключи от джипа и иди к гаражу. Не волнуйся, все нормально. Ничего не забыла? Ну и молодец.

    У Трофименкова было три паспорта, один его настоящий, а два других на фамилии людей, обличия которых генерал мог принимать по легенде. Вся надежда была на эти паспорта, один из них был заграничный с открытой германской визой. Если они до вечера доберутся до Киева, то уже на следующее утро могут оказаться у сына в Бремене.

    Он первым подошел к гаражу. Увидел жену – с двумя спортивными сумками она спешила навстречу. «Она ведь и впрямь похожа на Хонг, – подумал Трофименков. – Глаза, губы…»

    В гараже он обнял жену.

    – Ну-ну, все будет тип-топ, успокойся. По дороге все расскажу. Пристегнись.

    Медленно поднялся шлагбаум, и он вырулил на дорогу. Путь им вдруг преградил черный микроавтобус. Откуда он взялся? Генерал попытался сдать назад, но сзади его подпер еще один микроавтобус. Все ясно.

    – Пригнись, Нина! – Он выхватил пистолет. – Пригнись же!

    Но она не успела пригнуться. Автоматная очередь прошила ее белую майку. Нина сползла на пол, на губах лопнул кровавый пузырь. Генерал не успел ничего почувствовать – первая же пуля вошла в сердце, пробив фотографию Хонг.

    Глава 9. Побег из Москвы

    Клумба посреди Лубянской площади была занята наспех сколоченной дощатой трибуной. Земля вокруг нее была перепахана, изрыта, словно тут кормилось стадо диких кабанов. Несколько дней назад инициативная группа попыталась вернуть на прежнее место памятник Дзержинскому. Когда энтузиасты с огромным трудом приволокли Железного Феликса на Лубянку, вдруг выяснилось, что пьедестал от памятника утрачен. Тогда монумент попытались установить на кирпичном основании – оно сразу стало разваливаться под тяжестью многотонной статуи. После долгих мытарств памятник кое-как воткнули рядом с клумбой, чуть не проломив крышу подземного перехода. Железный Феликс стоял накренившись, поэтому к нему боялись близко подходить. На всякий случай на шею ему набросили петлю и придерживали тросом при помощи мощного строительного крана.

    Люди, топтавшиеся в грязи вокруг дощатой трибуны, нет-нет да и поглядывали на монумент, угрожающе нависавший над толпой.

    – Товарищи! Братья и сестры! – кричал с трибуны человек в красной куртке. – Великую нашу Россию вновь накрыла своими черными крыльями смута! Враги всех мастей зашевелились, подняли головы! Они тянутся к нашим несметным богатствам! К нефти, газу, золоту! Японцы и китайцы с востока! НАТО и американцы с запада! Их войска угрожают России со всех сторон! Но мы уже это проходили! Мы не допустим!..

    Над Лубянской площадью кружил вертолет. Грохот двигателя заглушал оратора. Слушатели задирали головы, грозили небу кулаками. Летние дожди превратили землю вокруг трибуны в жидкое месиво. А когда возвращали памятник, тяжелая гусеничная техника сломала и перемолола асфальт на площади. Асфальтовое крошево, смешанное с липкой грязью, прилипало к ботинкам. Биотуалеты вокруг площади давным-давно никто не вывозил, люди справляли нужду в окрестных переулках, из которых несло мочой.

    Мужчина на трибуне по-прежнему кричал в мегафон. Это был лидер Движения против миграции (ДПМ) Дардыкин, недавно выпущенный из тюрьмы. Он сбрил бороду, носил теперь контактные линзы вместо очков, поэтому изменился почти до неузнаваемости. Неделю назад, когда в Москве начались столкновения со стрельбой, воруженные группы нападали на милицию и военных, Дардыкина и еще несколько десятков человек выпустили из «Матросской тишины». Многие из них поспешили убраться из Москвы подальше, но Дардыкин и его ближайшие соратники, которых год назад обвинили в экстремизме и разжигании межнациональной розни и посадили, остались в столице. Они призывали людей вступать в ДПМ, которое готово было взять на себя всю полноту ответственности за судьбы страны и вывести Россию из кризиса.

    Телевидение и радио уже несколько недель молчали, и единственным источником новостей стали давно забытые «вражеские голоса». Но и им люди не верили. Голоса рассказывали о том, что на Западе крайне обеспокоены происходящим в России: Европа готова была оказать гуманитарную помощь, ООН приняла несколько резолюций, Украина попросила НАТО обеспечить безопасность на границе с Россией и взять под контроль поток беженцев. Поставки нефти и газа в Европу были приостановлены, и там началась настоящая паника. Руководство Евросоюза требовало решительных мер для предотвращения энергетического кризиса в Старом Свете. За баррель нефти на биржах давали более трехсот долларов, и цены продолжали расти. По радио говорили и о том, что Национальный комитет управления, который переехал из Москвы в Санкт-Петербург, ведет переговоры с правительствами западных стран. Обсуждалась возможность присутствия в самых неспокойных регионах России международных миротворческих сил.

    Над толпой колыхались хоругви и пестрые знамена – несколько красных и черно-желто-белых имперских.

    – Мы не должны позволять этой хунте и дальше совершать свои преступления! — кричал в мегафон Дардыкин. — Сначала они получили абсолютную власть над русским народом, а теперь ввергли страну в хаос и беззаконие! Сейчас они окопались в Санкт-Петербурге и ведут тайные переговоры с Западом о том, как бы подороже продать нашу родину!

    Толпа загудела, раздались аплодисменты, но над площадью снова пролетел вертолет, заглушив голоса.

    – Мы вернули сюда этот памятник, а они предали нас! — продолжал Дардыкин, указывая рукой на Железного Феликса и на здание ФСБ. — По нашим данным, они планируют карательную операцию в Москве с участием натовского контингента! Но мы не уйдем! Мы не уйдем! Не уйдем!

    – Не уйдем, не уйдем, не уйдем! — эхом вторила ему толпа.

    – Нет интервенции! Нет интервенции! — кричал оратор.

    – Нет! нет! нет! — скандировала толпа.

    – Мы пойдем маршем на Петербург!

    – Ура!..

    К трибуне протиснулся человек в нелепой соломенной шляпе, который протянул Дардыкину какую-то бумажку. Тот быстро пробежал глазами текст и закричал в мегафон:

    – Нам только что сообщили, что натовский десант высадился в Калининграде и Смоленске! Они скоро будут в Москве! Все, кто хочет записаться в ополчение, могут сделать это здесь и сейчас у нашей трибуны! Нет интервенции! Нет оккупации! Слава России!

    Толпа взревела, задвигалась. Мужчины помоложе стали пробиваться ближе к трибуне. Трое молодых людей, расположившихся за столом в тени Дзержинского, записывали фамилии добровольцев в толстую тетрадь, попутно рассказывая, как своим ходом добраться до подмосковной Истры, где находился штаб ополчения.

    Вслед за Дардыкиным на трибуну поднялся бородатый старик в лыжной шапочке, с множеством медалей и значков на пиджаке.

    – Фашизм не пройдет! – возгласил он, вскинув руки. – Злодеяния режима будут привлечены к фатальной ответственности! Мы не позволим гражданскому обществу спать сладким сном на останках демократии! Мы…

    Его слова заглушили свист, крики, рев вертолетного двигателя.

    Из динамиков, развешанных вокруг трибуны, вдруг зазвучала песня Окуджавы «Возьмемся за руки, друзья!»

    Люди засмеялись, загалдели, снова раздался свист.

    – Охренели там, что ли! – закричал кто-то. – Хватит этой жидовской музыки! Они под эти песенки нас похоронить хотели!

    От «Детского мира» из динамиков агитационного автобуса доносились советские патриотические песни. Там же, у автобуса, пенсионеры раздавали листовки и газету «Правда». Невиданным роскошеством выглядел дизельный генератор, стоявший на земле рядом с агитавтобусом и питавший его электричеством. Генератор охраняли два дюжих молодых человека. С наступлением сумерек Москва погружалась в темноту, электричества давно не было.

    Людей на площади становилось все больше, они прибывали со стороны Кузнецкого моста, Китай-города, Сретенки и Мясницкой. Остальные проходы на Лубянскую площадь были закрыты еще две недели назад, наутро после похорон президента, военные завалили их бетонным блоками и обгоревшими машинами.

    Похороны вылились в погромы и массовые беспорядки. Всю ночь в центре Москвы толпы громили магазины, пустыми глазницами окон зиял теперь «Детский мир», новый торговый центр напротив почти полностью выгорел, от него остался только железобетонный остов, бутики в Третьяковском проезде разграбили и сожгли. С особым сладострастием толпа громила и жгла автосалоны.

    Те, кто забаррикадировавался в зданиях на Лубянке, не подавали признаков жизни, но несколько дней назад попытка каких-то сорвиголов прорваться через баррикады в сторону Кремля и одновременно зайти в тыл главного здания ФСБ окончилась печально – из-за укреплений по ним открыли огонь.

    Больше таких попыток не было. В конце концов, люди приходили сюда вовсе не затем, чтобы воевать и гибнуть, – они приходили сюда за новостями. Да и вообще, в толпе было теплее, спокойнее, безопаснее. Многие проводили здесь весь день, питаясь черствыми пирожками, которые иногда подвозили на Лубянку, и свежими слухами. Больше всего говорили о каком-то таинственном Оргкомитете. Никто не знал, что это за комитет такой и кто его возглавляет. Молодые люди с красными повязками на рукавах, которые представляли Оргкомитет, на эти вопросы не отвечали. Но если где назревала драка или кто-то начинал вести себя буйно, эти молодые люди тотчас бросались в толпу и наводили порядок.

    А толпа подчас бурно реагировала на выступления ораторов – свистела, кричала, иногда даже норовила расправиться с теми, кто ей особенно не угодил. В одного сатирика и бывшего телеведущего бросили бутылку и разбили ему лицо. Известного шахматиста дружно освистали. Да, это собрание на Лубянке вовсе не было похоже на те хорошо организованные и оплаченные массовые мероприятия, которые раньше часто показывали по телевизору и которые, как правило, заканчивались концертами звезд российской эстрады. Где были эти звезды сейчас?

    На трибуну поднялась молодая женщина в кожаной куртке. Здесь не было принято представлять ораторов – кто хотел, сам представлялся, – и сейчас это было даже к лучшему, потому что женщина была дочерью известного политика Метлицкого, вызывавшего у людей ненависть. Его винили во всех бедах, которые обрушились на Россиию в девяностых годах. И что бы ни говорил он и его сторонники о необходимости и неизбежности либеральных реформ, о том, что эти реформы – не поездка в санаторий, что надо потерпеть, – его ненавидели слепо, яростно, убийственно – от Калининграда до Камчатки.

    Катя Метлицкая  тронула микрофон – он отчаянно засвистел, зашипел, щелкнул. Она развернула бумажку и начала читать:

    – Конституция Российской Федерации. Статья третья, пункт первый. Носителем суверенитета и единственным источником власти в Российской Федерации является ее многонациональный народ. Пункт второй. Народ осуществляет свою власть непосредственно, а также через органы государственной власти и органы местного самоуправления. Пункт третий. Высшим непосредственным выражением власти народа являются референдум и свободные выборы. Пункт четвертый. Никто не может присваивать власть в Российской Федерации. Захват власти или присвоение властных полномочий преследуется по федеральному закону…

    Оторвав взгляд от бумажки, она оглядела колыхавшуюся у ее ног толпу. Стоявшие в первых рядах ее слушали. Это и был тот самый народ, о котором говорилось в Конституции. Отец Кати давно отошел от политики, занимался научной работой, читал лекции, изредка выступал в печати с экономическими прогнозами, писал книги. Он почти никогда не вступал в споры с теми, кто критиковал его за развал страны, – старался держаться в тени.

    «Пусть ругают, – говорил он дочери. – Все равно вышло по-моему. Я всегда говорил, что Россия – левая страна, нуждающаяся в правых реформах. И эти реформы идут, хотя и через пень-колоду. А что до нашей Конституции, так это идеальный документ. Точнее, идеал. В других странах это основа жизни, а у нас – идеал, к которому надо стремиться. Люди этого не понимают. И пройдет еще много лет, прежде чем они поймут все те идеи, которые заложены в Конституции».

    С ним часто спорил Никита Струев, бывший его коллега по правительству, давно ушедший в бизнес. «Беда нашей Конституции в том, что ее придумали в кабинете, – говорил он. – Ее написали умнейшие люди, которые хотели народу только добра, но народ к Конституции не имел и не имеет никакого отношения. Подумаешь, еще одна бумажка! Сталинская конституция была верхом совершенства для своего времени. Да и брежневская неплоха. И Сталин, и Брежнев – все говорили от имени народа. Говорили о правах и свободах, о демократии. Слова, брат, слова… Корове не нужен учебник ботаники – ей подавай сено!»

    И вот сегодня, думала Катя, когда кремлевская элита устранилась от власти, народ оказался беспомощен. Он не может самостоятельно обеспечить главного – собственной безопасности. Людии дерутся в очередях за продуктами, они замерзнут, когда наступят холода, потому что в их домах не будет электричества и тепла. Их героем будет любой, кто наведет порядок, пусть даже ценой крови. И чем больше крови, тем выше герой. Катя понимала, что сейчас не время говорить о либеральных ценностях, но она не могла просто так стоять в стороне и помалкивать. Она должна была хоть что-то сделать.

    – Необходимо, чтобы права человека охранялись властью закона в целях обеспечения того, чтобы человек не был вынужден прибегать, в качестве последнего средства, к восстанию против тирании и угнетения. Это написано во Всеобщей декларации прав человека, которая была принята и провозглашена Генеральной Ассамблеей 10 декабря 1948 года…

    – Опять евреи нам лекции читают! – бешено заорал какой-то мужчина в лохматой зимней шапке. – Они там коньяки пьют, а мы мочой опохмеляемся!

    Он попытался прорваться к трибуне, но молодые люди с красными повязками мгновенно его обезвредили – вывели из толпы, обступили.

    Катя спустилась с трибуны, двое мужчин с повязками прокладывали ей дорогу через толпу.

    В прошлом году она баллотировалась в Государственную думу по списку либералов. В Москвы на улицах висели билборды с ее портретом и надписью «Да!». Рядом остряки приписали «манда».

    Никита Струев, финансировавший ее избирательную кампанию, успокаивал: «Это ничего, это наша политика. А наша политика – это футбол. Ты вот не любишь футбол, считаешь его тупой игрой, и я не люблю. Я люблю теннис. Но футбол у нас любят миллионы. Ты можешь себе вообразить американского президента, поздравляющего в Белом доме свою хоккейную сборную? А британского премьера, принимающего на Даунинг-стрит футбольных чемпионов так, словно они победили в мировой войне? А у нас победит тот политик, который искренне обожает эту игру и ее безмозглых фанатов. Их у нас и принимают за народ». «Значит, мне не победить, – сказала Катя. – Зачем же вы тогда деньги даете на меня?» «Потому что я люблю теннис».

    Она тогда несколько раз встречалась с избирателями. Ее хорошо принимали в институтах и клубах. А потом она двинулась в Подмосковье. Политтехнологи предупреждали: «Будут проблемы – готовься», но она и предположить не могла, что проблемы будут такими. После ее горячей речи о демократии, свободе и реформах зал заводского дома культуры вежливо ей похлопал. Она ждала вопросов. Поднял руку мужчина в старомодных очках, похожий на доброго мастера из советских производственных фильмов.

    «А по национальности вы кто?» – спросил он.

    «Какое это имеет отношение к моей программе?» – вспыхнула Катя.

    «Да фамилия у вас какая-то… – Добрый мастер улыбнулся. – Полячка, что ли?»

    «А если еврейка? – ядовито спросила Катя. – Тогда что?»

    «Да ничего».

    Мужчина пожал плечами и сел. Соседи стали пожимать ему руки и хлопать по плечам. И Катя вдруг поняла: это провал. Не умом поняла – кожей.

    Она готовилась к выступлениям, много читала, думала, она очень хотела встретить единомышленников или людей, с которыми можно спорить. Но тут с ней никто и спорить не пожелал. Просто спросили, кто она по паспорту, и по залу пошли гулять улыбочки да смешки. Вот и все.

    Она была русской, настоящей русачкой, но считала, что это не имеет никакого значения: главное идеи, а не кровь. Она восхищалась Достоевским и Лесковым, обожала церковные песнопения в исполнении хора Юрлова, могла часами говорить о русской иконе. Наконец она и говорила-то по-русски гораздо лучше, чем эти убогие защитники русского народа, которые только потому знают, что Достоевский – великий русский писатель, что прочитали об этом в какой-нибудь черносотенной газетенке. И – вот. Этим людям плевать на ее программу. Им было плевать на сталинизм, либерализм и хор Юрлова. Она была для них чужой, дочерью того самого Метлицкого, имя которого ассоциировалось у них с унижением и разрухой. Она для них была московской куколкой. Они не презирали ее, нет, – они над ней потешались, и это было хуже презрения.

    В машине она разрыдалась. «Я им кричу: пожар, а они спрашивают: а ты кто такая? Это жуть!»

    А дома Никита Струев с грустью сказал: «Эти люди, Катюша, из поколения в поколение ели хлеб так, словно в любой миг этот хлеб у них отнимут. Они должны сперва насытиться, а уж потом – Достоевский». «Но без демократии они навсегда останутся голодными!» «В России, Катенька, демократию надо насаждать, как Екатерина Великая насаждала картошку: из-под палки».

    – Катя! – Муж схватил ее за рукав. – Да ты слышишь меня или нет?

    – Кира… – Катя вздохнула. – Задумалась, извини. Ну что?

    – Машину нашли. Костя нашел. Один армянин согласился. Если сейчас поедем, ночью будем в Киеве.

    Он обнял ее за плечи, и они пошли в сторону Политехнического музея.

    – Прямо сейчас выезжаем, – продолжал Кирилл. – Твой рюкзак я взял… Как ты?

    – Ничего, нормально…

    Она, конечно, ни за что не покинула бы Россию в такое время, но две недели назад врач сказал, что она беременна. Услыхав это, Катя растерялась. Она вдруг почувствовала себя беспомощной и страшно зависимой от окружающих. От мужа, от врачей, от будущего ребенка. Она словно перестала принадлежать себе. Это было совершенно новое, небывалое ощущение. Катя вдруг поняла, что же почувствовала ее любимая Алиса, оказавшись в Зазеркалье.

    Катя Метлицкая была человеком довольно сильным, твердым и самостоятельным. Может быть, ее любовь к власти и не была такой сильной, какой она должна быть у настоящего политика, но людьми командовать она любила и умела. Будущая же мать Катя Метлицкая была совсем другим – пугливым – человеком. Она боялась навредить малышу. Он еще не родился, а уже предъявлял множество разных требований.

    «Как можно здесь рожать! – кричал Кирилл. – В больницах медикаментов нет! Антисанитария! А на улицах? Запросто можно попасть под пулю!»

    После мучительных колебаний она была вынуждена согласиться с мужем: надо уезжать. Не ради себя – ради малыша. Но ей все равно было не по себе – теперь ее политические противники наверняка скажут, что она сбежала из страны, убоявшись трудностей. Впрочем, где они, эти политические противники? Там же, где и звезды шоу-бизнеса…

    За рулем старенького «фольксвагена», стоявшего в переулке у станции метро «Китай-город», сидел рослый – с Кирилла – молодой армянин. На заднем сиденье – Костя и Денис, друзья и единомышленники. Катя любила их, невзирая на все их закидоны: кокаин, девочки, ночные клубы.

    – Карен, – представился водитель. – Вам лучше рядом со мной, Катя.

    Кирилл потеснил ребят на заднем сиденье, и машина тронулась. В центре было мало автомобилей. Катя заметила, что в последнее время на московских улицах редко можно было встретить иномарку. Состоятельные люди или уехали, или отсиживались в своих загородных домах, набитых под завязку оружием. Костя рассказывал, что один его знакомый заминировал все подходы к дому, а другой обзавелся крупнокалиберным пулеметом и гранатометами «Хашим».

    Она достала из кармана темные очки. Машина медленно поехала по Маросейке, то и дело останавливаясь и объезжая людей, которые шли по проезжей части. Много пьяных. Вот странно: говорили, что заводы остановились, а пьяных в Москве стало больше, чем месяц назад. Пиво, водка лились рекой, хотя цены на спиртное взлетели до небес.

    Они выехали на Симферопольское шоссе, и Карен прибавил скорости. В машине сильно пахло бензином – его по случаю купили впрок и разлили по канистрам, которые то и дело побрякивали в багажнике.

    Катя думала о том, что покидает родину навсегда, и это происходило как-то странно. Машину Кирилла сожгли в первые же дни волнений, и поначалу они рассчитывали на самолет. Но границы были фактически закрыты. Некоторые их знакомые покинули страну на самолетах бизнес-авиации. И вот она с друзьями мчится к украинской границе на стареньком «фольксвагене»…

    Она оглянулась: друзья на заднем сиденье спали, двое свесили головы на грудь, третий, Кирилл, положил голову на плечо Дениса.

    – Далеко до границы? – спросила она.

    – Километров семьсот, – ответил Карен. – А там еще до Харькова километров… не знаю сколько… Прорвемся как-нибудь. Были б деньги.

    – А вы ребят откуда знаете?

    – С ребятами только сегодня познакомился, а с Костей давно знакомы. Магазин «Ням-ням» знаете на Можайском шоссе? Я там работаю, а Костя там живет. Моего брата магазин был, а сейчас какой магазин? Я у Кости спросил, что делать, а он говорит, давай в Киев поедем…

    Никто из них не представлял себе, как переправляться через границу. Но знакомые говорили, что за деньги можно найти проводника, который покажет дорогу в обход пограничных постов. Ехали на авось.

    Когда Катя в последний раз разговаривала с отцом, он был в Лондоне. Отец очень беспокоился из-за того, что дочь осталась в бунтующей Москве, и страшно обрадовался, когда Катя сказала, что они с Кириллом решили бежать из страны через Украину. Вся надежда была на деньги, которые Кирилл в первые же дни мятежа принялся снимать во всех банкоматах Москвы, пока банки не прекратили операции с физлицами. Кирилл говорил, что денег хватит.

    – У меня один друг есть, он мне дал пропуск Оргкомитета, но это только в Московской области, а там дальше не знаю что будет, – заговорил Карен. – У вас же деньги есть?

    – У нас денег не очень много, Карен.

    – Я Косте сказал, повезу вас четверых, дайте денег, сколько не жалко. Вы мои друзья, хорошо заплатили, я в Киеве еще машину продам и сразу в Ереван улечу. Что мне в Киеве делать? Если бы я знал, что в Москве такое начнется, не приезжал бы. Сколько денег было у брата и у меня, эти сволочи у нас все забрали. Сказали: или деньги давай – или расстрел, потому что вы террористы. Я ему говорю, какие мы террористы, мы армяне, христиане, ваше братья, а он говорит, ничего не знаю, вы, говорит, черные, значит, террористы. Там азербайджанцы были, их расстреляли прямо на улице. Хоть машина осталась…

    Под болтовню армянина Катя задремала.

    Часа через два они остановились – размять ноги. Выпили кофе из термоса, перекусили. Кирилл и Денис признались, что на всякий случай прихватили с собой травматические пистолеты. Карен повертел в руках «Осу», вздохнул.

    – Лучше вам их не показывать никому. Это не кино, ребята. А эти… – Он кивнул на пистолеты. – Этими только зверей дразнить, если у зверей автоматы.

    Они тронулись. Ребята на заднем сиденье снова задремали.

    Когда Катя проснулась, начинало смеркаться. Машина стояла у поста милиции. Стекла выбиты, на стенах следы от пуль. На стоянке – остов сгоревшего автомобиля. Железо еще дымилось. Вокруг стояли люди с автоматами. Они что-то бурно обсуждали, размахивая руками и громко хохоча. Двое или трое на вид были еще совсем детьми лет четырнадцати-пятнадцати.

    Сердце у Кати екнуло, когда один из них поднял голову и посмотрел на нее. Это был рослый широкоплечий мужчина лет сорока. Высокий лоб, широко посаженные глаза, перебитый, как у боксера, нос и рот, напоминающий порез. Он не улыбался. Когда он что-то сказал остальным, Катя поняла, что он тут главный. От него веяло звериной силой.

    Она вдруг вспомнила, как была разочарована, когда впервые увидела в зоопарке волка. Зверь показался ей каким-то ненастоящим. Большая собака, а не волк. Было непонятно даже, почему люди так боялись этих собак. И вдруг волк поднял морду и посмотрел на девочку, и она вся задрожала под этим ледяным взглядом. Взгляд был не злобным, а именно что ледяным. Равнодушным. Но оттого и страшным.

    Такой же взгляд был у этого боксера. Он смотрел на Катю как на вещь.

    К машине подошел кривоногий мужичонка в кирзовых сапогах.

    – Выходите все! – приказал он. – Давай, пошевеливайся, Москва! Знакомиться будем! – И захохотал.

    – Кто это? – шепотом спросила Катя.

    – Не знаю, – сквозь зубы ответил Карен. – Вляпались мы по полной.

    – Давай, давай! – повысил голос кривоногий. – А ты давай открывай багажник! – приказал он Карену. – Чего смотришь? Русского языка не понимаешь?

    Карен бросился к багажнику.

    – Куда едете? – спросил боксер, глядя исподлобья на Катю.

    – На Украину, к родственникам, – сказал Кирилл.

    – Я ее спрашиваю, а не тебя, дружок. – Боксер перевел взгляд на Кирилла. – Что это у тебя?

    Кирилл стал доставать из кармана травматический пистолет. Увидев рукоятку, боксер вскинул автомат, но кривоногий опередил его – выстрелил короткой очередью. Кирилла отбросило выстрелом на стоянку, он упал, вздрогнул и замер.

    Катя окаменела.

    – Не надо! – закричал Денис, зачем-то опускаясь на корточки и прикрывая голову руками. – Это «Оса»! Это не боевой! Травматический!

    Боксер поднял с земли пистолет, осмотрел, усмехнулся.

    – Игрушка. Говоришь, «Оса»? – Он нажал на курок – грохнул выстрел.

    Пуля попала Денису в ногу – он упал и с криком пополз к обочине.

    Костя стоял с поднятыми руками – даже в сумерках было видно, как он побледнел.

    – Стой! – закричал вдруг подросток, вскидывая автомат. – Стой, пидор черножопый!

    Карен бежал из всех сил. Он надеялся скрыться в лесополосе, но автоматная очередь догнала его. Он упал, перевернулся и распластался неподвижно на земле.

    – Дурак! – Кривоногий сплюнул. – Вот дурак!

    – Разберитесь с этими. – Боксер кивнул на Дениса и Костю. – Только аккуратненько там, понятно?

    – Пошли! – скомандовал кривоногий.

    – Куда? – пролепетал Костя.

    – Куда надо! – Кривоногий подтолкнул Костю стволом автомата. – Давай, давай, не бойся! – Скривился. – Слышь, Рыбак, похоже, он обосрался!

    Боксер поморщился.

    – Я говорю, аккуратненько. Ну, чего вы тут цирк устроили? Ночь скоро, а вы шутки шутите. Добрые люди уже спать ложатся.

    Бандиты погнали парней к посту милиции. Скрылись за постройкой.

    Катя сглотнула.

    – Что с ними будет?

    – Что? – не понял Рыбак.

    – С ними что будет? Их убьют? Господи, за что!.. Мы же ничего вам не сделали!

    – Садись в машину. Садись, говорю!

    Катя поспешно забралась на заднее сиденье. Рыбак с силой захлопнул дверцу. За постом милиции раздались одиночные выстрелы. А вскоре появились и бандиты. Они что-то весело кричали Рыбаку, но Катя не могла разобрать ни слова. Она словно оглохла и ослепла. В голове крутился какой-то дурацкий мотивчик. Она принялась чесаться. Чесались руки. Потом стали чесаться колени. Она пустила в ход ногти, раздирая кожу до крови, но зуд становился только сильнее.

    – Приберите тут, – сказал Рыбак, садясь за руль. – Слышишь, Сергей? Приберите, говорю. Чтоб ничего тут не валялось на виду.

    – До завтра, командир? – спросил кривоногий, выразительно поглядывая на Катю. – Приятного отдыха!

    – Приберитесь – и по домам. – Рыбак запустил двигатель. – Хорошая тачка.

    – Что с ними будет? – спросила Катя.

    – Что? Что ты там мямлишь?

    – Что с ними будет?

    – А ничего с ними не будет. Тебе сколько лет, подруга?

    – Я беременна.

    Он усмехнулся.

    – Сколько тебе лет, говорю?

    – Двадцать пять.

    – Двадцать пять… – Рыбак вздохнул. – Хорошо там, в Москве-то? Нет? И на кой черт вас сюда понесло, а?

    – Куда мы едем?

    – В гости, – сказал Рыбак. – Чего такая серая? Ты там мне машину только не заблюй, подруга.

    Ехали они недолго – через полчаса машина остановилась у небольшого домика. Рыбак вышел из машины и скрылся за домом.

    – А тебе особое приглашение требуется?

    Катя от неожиданности вздрогнула. У машины стояла женщина в наброшенном на плечи ватнике и низко надвинутом платке, из-под которого не видно было лица.

    Катя вылезла из машины, побрела за женщиной, которая несла в руке керосиновую лампу.

    Дом вовсе не напоминал бандитский притон. Это был обыкновенная южнорусская хата – беленые кирпичные стены, шиферная крыша, внутри – теснота, дешевая мебель, кружевная салфетка на телевизоре, а на салфетке, как в тысячах деревенских домов по всей России, – морская раковина. Стены украшены крышками конфетных коробок – шикарные цветы, шикарные дамы в шикарных шляпках. Пахло нафталином, вареной картошкой, дрожжами («Самогон варят», догадалась Катя).

    – Есть будешь?

    – Нет, спасибо. А как называется это место?

    – Шестерка, – сказала женщина, глядя в окно. – Раньше тут шестая колония была, вот и назвали – Шестеркой. Колонии больше нету, а мы есть. Ну, раз ужинать не хочешь, тогда иди туда.

    – Спасибо, – сказала Катя. – Туда?

    – Туда, туда…

    Хозяйка по-прежнему держалась так, чтобы Катя не могла ее разглядеть.

    В отведенной Кате комнате пахло плесенью, но крошечное окно не открывалось, проветрить это тесное помещение было невозможно. Она не раздеваясь легла на узкую солдатскую койку.

    Она понимала, что должна сейчас поплакать. Хотя бы немного. Она должна оплакать мужа, друзей, которых эти бандиты убили у милицейского поста. Их главарь, Рыбак, приказал убрать их тела как мусор: «Чтобы ничего тут не валялось на виду». Наверное, их отволокли в лесополосу и бросили там. Не станут же бандиты с ними возиться. Просто бросят среди деревьев и кустов. Ну, может, закидают ветками и листьями. А потом до них доберутся какие-нибудь звери. Хотя какие тут звери? Степи, редкие перелески…

    Она должна была оплакать погибших, но не могла плакать. «Шок, – подумала она. – Это из-за шока». Она словно одеревенела от этого чертова шока. Катя ущипнула себя – и не почувствовала боли. Да ее теперь хоть режь, хоть огнем жги – ничего не почувствует.

    За дверью раздались голоса.

    Катя легла на бок, спиной к двери, и попыталась закрыть глаза, но и это у нее не получилось. Неужели ей придется всю ночь лежать с открытыми глазами в темноте и вспоминать, вспоминать, как упал Кирилл, прошитый короткой автоматной очередью, как бандиты уводили ребят на расстрел? Она видела лица и слышала голоса, словно наяву, но не могла сосредоточиться, чтобы понять, чьи это лица и что говорят эти люди.

    Громко скрипнула дверь.

    Катя резко обернулась.

    – Не бойся, – сказал Рыбак, садясь на край кровати. – Выпить хочешь?

    Катины глаза уже привыкли к темноте. Она хорошо различала мужчину – он был в майке, от него пахло цветочным мылом. Он поставил на подоконник бутылку и стаканы.

    – Это виски, – сказал он. – Будешь?

    – Спасибо, – прошептала Катя.

    – Спасибо что?

    – Буду.

    Страх вернулся. Этот мужчина не кричал, не оскорблял ее, ни разу не ударил ни ее, ни ребят, но именно он внушал Кате самый сильный страх. Остальные бандиты были перед ним мелюзгой. От него веяло физической мощью.

    Рыбак протянул ей стакан.

    – Тебя как звать?

    – Катя.

    – Ну, будем, Катя. – Выпил одним глотком, выдохнул.

    Катя пригубила виски – это был настоящий шотландский напиток. Откуда он здесь? У бандитов? Вряд ли такие напитки продаются в сельских магазинах. Наверное, ограбили кого-нибудь.

    – Чего ж ты одетая-то легла? – мягко спросил Рыбак. – Так ты не отдохнешь. Белье чистое, не бойся.

    – Ничего, спасибо.

    – Ты выпей, Катя, полегчает.

    Она допила виски. В голове зашумело. В груди что-то шевельнулось. Катя всхлипнула.

    – Ну-ну. – Рыбак обнял ее за плечи. – Не переживай. Ты молодая, у тебя еще все будет. Еще выпить хочешь?

    Она замотала головой: нет.

    – Давай-ка я тебе помогу. – Он взял ее за руку. – Или сама разденешься?

    – Я… я беременна…

    – Ничего, ничего, мы полегоньку…

    Он расстегнул молнию на ее джинсах, и Катя вдруг поняла, что если она будет сопротивляться или кричать, он ее убьет. Возьмет за горло вот этими своими мощными руками и задушит. Или бутылкой по голове. Она приподнялась, чтобы ему было удобно стягивать с нее джинсы. Закрыла глаза, сжалась, развела колени.

    – Ну вот и молодец, – пробормотал он. – А теперь на живот… не бойся… да не бойся ты…

    Она перевернулась на живот.

    – Пожалуйста, – прошептала она, – ну пожалуйста…

    – Встань-ка на коленочки… вот так…

    Он прижался к ней, обхватил могучими руками за грудь и вошел в нее с такой силой, что Катя захрипела.

    В книгах она читала, что в таких случаях женщины теряют сознание. Наверное, это был литературный прием: деликатные авторы щадили чувства читателей. Но когда он вошел в нее, ей захотелось потерять сознание. Она даже напряглась, чтобы потерять сознание, но ничего у нее не получилось.

    Они с мужем были продвинутыми супругами и много чего перепробовали в постели, но анальный секс у них не получался: в последний миг Катя в страхе перед болью отказывала Кириллу. Он обижался, но она ничего не могла с собой поделать. Однажды она выпила лишнего, утратила бдительность, и у Кирилла почти получилось, но только почти – Катя вдруг расплакалась, и муж оставил ее в покое. А этот мужчина не стал и спрашивать – просто вошел в нее, и она даже не пикнула, словно занималась анальным сексом каждый день.

    – Ты давай! – жарко прошептал он ей в ухо. – Двигайся!

    Она слышала, что проститутки не переживают оргазма. У них считается профессиональным браком, если женщина переживает с клиентом оргазм. Наверное, это правильно: оргазм сжигает, а проститутке нужно работать и работать. Но как они этого добиваются, Катя не знала. Она боялась оргазма. Оргазм – это вершина любви, а какая может быть любовь под страхом смерти? Этот Рыбак насиловал ее. Попробовала бы она отказать ему – да он просто убил бы ее. Но как избежать оргазма? Она и предположить не могла, что анальный секс – это такое наслаждение. Она плавилась. Она принимала этого мужчину, пахнущего цветочным мылом и звериным потом, как как единственного, как судьбу, как бога…

    Он склонился к ней.

    – А ты ничего, Катя.

    Она попыталась что-то сказать, но у нее получился только счастливый стон.

    Когда он вышел, она провела ладонью по влажному животу и прошептала:

    – Шлюха. Бандитская подстилка.

    Закрыла глаза и погрузилась в сладкое оцепенение. Она лежала неподвижно поверх комковатого одеяла и думала, что нет худа без добра: она ему понравилась, значит, он ее не убьет. Трусливая шлюха. И, счастливо всхлипнув, наконец уснула.

    Она проснулась, когда солнце было в зените. Вспомнила о том, что произошло ночью, и у нее перехватило дыхание. Боже мой, до чего она докатилась! Еще не остыли трупы мужа и ребят, а она тут с этим убийцей… о Господи! Неужели она и в самом деле шлюха? Неужели страх перед этим человеком лишил ее разума и совести? О Господи! Она затрясла головой. Вскочила, торопливо оделась, вся трясясь от омерзения. Вдруг замерла. А это омерзение – оно настоящее, искреннее – или она играет, врет себе?

    Она опустилась на койку и заплакала. Вот сейчас ей не нужно было уговаривать себя – она плакала навзрыд, раскачиваясь из стороны в сторону и подвывая по бабьи. Ей было жалко мужа, жалко Костю и Дениса, жалко себя – жалко по-настоящему, до боли.

    В дверь заглянула хозяйка.

    – Чего воешь-то?

    – Ничего… – Катя всхлипнула. – Господи, мы же русские люди! Я беременна, а он… – И снова заревела в голос.

    – Ну! – Женщина взяла ее за руку. – Идем-ка.

    Она принесла воды, Катя во дворе умылась и кое-как причесалась.

    – Ты правда беременная? – спросила женщина, когда Катя вернулась в дом. – Да садись ты, в ногах правды нет.

    – Правда. На третьем месяце. Справка есть.

    Хозяйка вздохнула.

    – Господи, вот дурочка. И куда ж тебя понесло, раз ты беременная? Не видишь разве, что кругом творится?

    – А в Москве еще хуже. Я с мужем ехала, а они его убили…

    – Про это мне не надо рассказывать. – Женщина нахмурилась. – И что дальше делать хочешь?

    – Не знаю. Честно, не знаю. Отсюда далеко до Москвы?

    – До хохлов ближе. Есть хочешь?

    Она поставила перед Катей оладьи, налила чаю.

    – Ладно, – сказала хозяйка, глядя на Катю, жадно глотавшую оладьи. – Ты мне тут, конечно, не нужна совсем. Он мой муж, а ты тут… – Она вздохнула. – Не боишься пешком ходить?

    – А куда деваться?

    Через час Катя Метлицкая была уже далеко от села. Поначалу она оглядывалась, опасаясь погони, но вскоре перестала. Погони не было. Начинало смеркаться. Она шла быстрым шагом. Ей повезло. Похоже, хозяйка приревновала ее к мужу, а вдобавок, похоже, пожалела беременную девчонку. Да, пожалуй, все так и было: пожалела брюхатую. Ее единственный ребенок умер от гнойного менингита в трехлетнем возрасте. Когда женщина рассказывала о ребенке, голос ее чуть дрогнул. А может, Кате показалось.

    У хозяйки было изуродованное лицо – шрам на шраме. Она сказала, что это первый муж ее так отделал. А она его за это убила. Убитый был братом ее нынешнего мужа. Вот такая жизнь. Женщина рассказывала про все это Кате спокойно, словно речь шла о видах на урожай, а не о жизни и смерти. Она убила мужа – ночью ударила его топором – и закопала в саду, у забора. Теперь вот ставит раз в месяц свечку в церкви за упокой души убиенного Михаила. Нынешний муж все знает. Больше никто про это не знает. Так и живут. Живут как могут. Как все.     Когда Катя спросила, любит ли она Рыбака, хозяйка пожала плечами: «Живем вот».

    Темнело. Катя торопилась. Она по-прежнему не знала, как перейдет границу. Да и доберется ли до границы – тоже не знала. Хозяйка велела ей держаться подальше от жилья – люди боятся чужаков, могут и выстрелить – так, на всякий случай.

    Жуть.

    Она шагала тупо, как робот. Еще хозяйка предупреждала: берегись собак – бродячие псы сбиваются в стаи, нападают на скот и даже на людей. Она старалась больше не думать о Рыбаке и убитом муже, не думать о Лондоне и об отце. Неизвестно еще, доберется ли она до украинской границы, останется ли в живых. Бандиты, собаки…

    Жуть.

    До наступления темноты она прошла четырнадцать километров, и когда ступила на асфальт большой дороги, поняла – сил больше нет. Надо было хоть немного передохнуть. Забралась в лесополосу, натянула куртку на голову и попыталась уснуть. Хозяйка вернула ей паспорт и даже дала немного денег и еды. Вот и все, что у нее было.

    В темноте что-то скрипнуло. Катя вскинулась, напряглась. Опять. Всю дорогу ей мерещилась погоня, и вот снова. Но сколько она ни прислушивалась, ничего подозрительного больше не услыхала. Надо передохнуть, а потом снова в путь. Глаза слипались. Она подумала о друзьях, оставшихся в Москве, и вдруг поняла, что ни за что не сможет им рассказать о том, что с нею случилось. Не было у нее таких слов. Закрыла глаза.

    Она не знала, сколько проспала – минуту или час. Ее разбудил удар в плечо. Но разглядеть она ничего не успела – на голову ей набросили мешок. Она попыталась сопротивляться – получила сильный удар в живот. А потом ее потащили куда-то волоком по земле…

    Глава 10. Дорога в Кремль

    Катя очнулась незадолго до рассвета. Она лежала на рваном ватнике, под головой – мешок, на ней был чей-то рваный свитер – и больше ничего. Голова гудела, но не болела. Она попыталась пошевельнуться – сморщилась: саднила исцарапанная кожа. Да еще она была за ногу привязана к дереву. Как собака.

    Сколько было насильников – она не помнила. Пятеро или шестеро. Может, больше. Судя по голосам, это были совсем молодые ребята – лет пятнадцати-шестнадцати, а одному, похоже, и того не было. Они насиловали ее неизобретательно, но долго и жестоко. Стоило ей застонать от боли, как на нее сыпались удары. Били кулаком в лицо, ногами по бедрам. А потом снова наваливались. Поначалу двое или трое держали ее за ноги, но у нее вскоре исссякли силы и она уже не могла брыкаться.

    В какой-то миг она вспомнила о Рыбаке: по сравнению с этими отморозками он был просто сама нежность. Она слышала, как они пили самогон из горлышка, пока очередной их дружок ее насиловал. Среди них были девушки, но они только хихикали, а одна из них пообещала Кате: «Когда парни устанут, мы тебя приласкаем. Мало не покажется». Парни поддерживали силы самогоном и долго не уставали. Они забрызгали ее лицо и грудь спермой. Один из них старательно сморкался на нее. И хохотал при этом, а кто-то икал – видать, вконец упился.

    Потом она потеряла сознание. Провалилась в небытие. А может, просто заснула. Она отупела, обессилела и просто заснула.

    Сзади захрустели ветки.

    – Кис-кис-кис, – позвал девичий голос. – Ты спишь, киска?

    Катя вывернула шею, чтобы увидеть девушку. Та подошла ближе и присела на корточки. Она была худенькой, глазастой и грязной. В руках у нее был небольшой топорик. В перелеске быстро светало, и за спиной незнакомки Катя увидела две большие желтые палатки. Рядом дымились остатки костра.

    – Вы кто? – хрипло спросила она.

    – Туристы, – ответила девушка нежным голоском. – Замерзла, киска? Сейчас мы тебя согреем.

    Катя попыталась сесть – у нее получилось.

    – Сегодня наша очередь, – продолжала девушка, с улыбкой разглядывая Катю. – Вчера мальчишки, а сегодня мы. Только тебя помыть сперва надо, киска, а то ты вся в говне каком-то… – Девушка ткнула Катю топориком в грудь. – А сиськи у тебя ничего…

    Катю трясло. Наверное, от холода. И из глубины души поднималась ярость, но она сразу поняла, что криком делу не поможешь. Надо быть осторожной. Хитрой. Коварной. Дождаться своего часа.

    – Как тебя зовут? – спросила она, нащупывая рукой что-то твердое. Кажется, это была палка. Точнее, большой сук.

    – Анжелой. А тебя? – Девушка сидела совсем близко на корточках. – Ты из Москвы, что ли?

    – Из Москвы.

    – Ну и хорошо, киска. – Анжела наклонилась вперед. – Вот и расскажешь потом там в Москве, как тебя тут оттрахали. Как сучку. – Она выпятила нижнюю губу и еще ближе подалась к Кате. – Как распоследнюю грязную сучку. Московскую грязную сучку.

    Катя ударила изо всей силы. Она не целилась – била наугад, лишь бы попасть в лицо, и даже удивилась, когда Анжела схватилась за голову, упала на бок и засучила ногами. Она не кричала – шипела.

    Катя схватила топорик, двумя ударами перерубила веревку и одним прыжком оказалась рядом с Анжелой. Только сейчас она поняла, в чем дело: палка попала Анжеле в глаз. Девушка каталась по земле, колотя ногами и шипя, джинсы в промежности потемнели – она обмочилась.

    – Грязная сучка, – сказала Катя. – Так, говоришь, грязная сучка?

    И со всего размаха ударила топором Анжелу по голове, потом по рукам, снова по голове. Она била ее, пока та не замерла на земле. Грязные соломенные волосы на затылке стали черными от крови. Катю трясло. Сейчас она готова была убить их всех. Без всякой жалости, одного за другим.

    Из палатки выбрался подросток лет четырнадцати. Он тупо уставился на голую Катю, приближавшуюся к нему с топориком в руках. Он еще не проснулся.

    – Охренела, что ли, – пробурчал он. – Рано еще.

    – Не рано, – сказала Катя. – Пора.

    Она ударила его в лоб, а когда он упал, – по спине. Топор застрял в чем-то, и Кате стало вдруг страшно. Она отступила на шаг, тяжело дыша и вздрагивая. Паренек лежал ничком, вокруг топора расплывалось темное пятно.

    – Да ты что, сука, делаешь! – закричал парень, вылезший из соседней палатки. – Подъем, мужики! – Он скрылся в палатке, продолжая кричать: – Подъем! В ружье!

    У них оружие, сообразила Катя. Ну конечно! Наверняка у них есть оружие. Без оружия они не были бы такими храбрыми.

    Медлить было нельзя.

    Она бросилась прочь от палаток и помчалась по лесу не разбирая дороги. Ветки хлестали ее по лицу, но она не обращала на это внимания. Сзади раздался выстрел. Стреляли наугад. Кричали и стреляли. Судя по звукам, это были не охотничьи ружья.     Страх придавал ей сил. Она мчалась куда глаза глядят, лишь бы подальше от этих отморозков.

    Когда она выбежала на асфальт, солнце поднялось над деревьями. Оглянувшись, Катя заметила краем глаза несколько человек, мчавшихся ей наперерез между деревьями, и прибавила ходу. С ног до головы в грязи и крови, исцарапанная, избитая, испохабленная, она даже не чувствовала, как впиваются в ноги мелкие камешки, рассыпанные по асфальту, – она ничего не видела и не слышала.

    Над головой пролетела какая-то огромная тень. Грохот вертолетного двигателя накрыл ее, захлестнул.

    Плечо обожгла пуля, но Катя не остановилась. Она мчалась вперед – к показавшимся вдали на дороге машинам. Они приближались – это были бронетранспортеры. Пулеметчик на первой машине открыл огонь – пули прошли над ее головой, Катя обернулась, увидела, как ее преследователи падают, услыхала, как они вопят от боли, и полетела головой вперед в темноту…

    Она пришла в себя в санитарном автомобиле. Девушка в белом халате поверх военной формы протирала ее лицо прохладной салфеткой.

    – Вы кто? – спросила Катя.

    Сколько же раз в последние дни она задавала этот вопрос!

    – Польская армия, — сказала девушка. — Вы в безопасности. Польская армия защищает русских. Польская армия. НАТО. А сейчас я сделаю вам укол.

    После укола Катя откинулась на подушку и вскоре заснула.

    Утром Катя проснулась в большой палатке-шатре. Это был полевой госпиталь, и она была здесь единственным пациентом. Наконец-то она спала в чистой постели у окна, из которого свет падал на одеяло, на ее забинтованные руки. На Кате была чистая футболка, рядом на тумбочке она увидела штаны, толстовку и запечатанный полиэтиленовый пакет с нижним бельем.

    Она пошевелилась – избитое тело отозвалось болью. Улыбнулась – это была счастливая боль. Она села на кровати, огляделась – вокруг не было никого – и подняла рубашку: все тело было размалевано зеленкой и йодом. Она разорвала полиэтиленовый пакет зубами. Интересно, как выглядят форменные трусики и лифчики у военнослужащих НАТО?

    Одеваясь, она даже принялась напевать. Мурлыкала под нос.

    – Пани?

    Катя застегнула брюки и обернулась. В палатку вошел молодой офицер с фуражкой в руках.

    – Пани может говорить? Как вы себя чувствуете?

    – Спасибо, неплохо. Уже лучше.

    – Я офицер военной полиции, мне нужно с вами поговорить, пани…

    Он вопросительно поднял брови.

    – Катя. Екатерина.

    – Очень хорошо, пани Екатерина.

    Он неплохо говорил по-русски, разве что в некоторых словах вместо мягкого русского звука «л» он употреблял твердый польский (как в названии Лодзи, которое по-польски звучит почти как Водзь).

    – Я должен задать вам несколько вопросов, записать ваши персональные данные. Вы же понимаете, вас нашли на дороге, и у вас нет никаких документов…

    – Документов у меня нет, их отобрали, так что вам придется поверить мне на слово. Меня зовут Екатериной Метлицкой, мой отец – Петр Метлицкий, может быть, вам знакомо это имя…

    Офицер вежливо улыбнулся, записывая что-то в блокнот.

    – Не так быстро, пани, пожалуйста, я записываю… Метлицкая… Это тот Метлицкий, который из правительства Бориса Ельцина?

    – Тот самый. Он сейчас в Лондоне, ему можно позвонить. – Катя без запинки продиктовала офицеру номер лондонского телефона. – По этому номеру ответит или отец или его секретарь Павел Никодимов.

    – Ни-ко-ди-мов, – пробормотал офицер, быстро записывая в блокнот. – Где вы живете? В Лондоне или в Москве? И как вы оказались здесь? Я должен выдать вам документ… справку… без нее вы не сможете двигаться дальше… Так как же вы здесь оказались?

    Катя рассказала офицеру историю своего путешествия из Москвы в Киев – весь рассказ занял всего пять минут. Она удивилась – ей казалось, что ее страшных приключений хватит на двухтомный роман. Беспорядки в Москве, бегство из столицы, расстрел на милицейском посту, Рыбак, насильники в перелеске, убийство Анжелы… Вспомнились грязные соломенные волосы Анжелы, потемневшие от крови. Катя передернулась. И вот – пять минут на все про все. Это было даже обидно. Но офицера не интересовали ее переживания – он был не психологом, а служащим, военным чиновником.

    – Вдобавок ко всему я беременна, – со вздохом закончила Катя свой рассказ.

    – О! – Офицер улыбнулся. – Это прекрасно!

    – Я могу добраться с вами до Москвы? Или до Киева?

    – Видите ли, пани Екатерина… – Офицер чуть замялся. – Мы не идем к Мокве. Россия – ядерная держава, у нее огромная армия, флот, ракеты, и в наши задачи не входит столкновение с этой армией…

    – Но эта армия деморализована! Наверняка она разбежалась!..

    – Мы не располагаем такой информацией, – с суховатой улыбкой возразил офицер. – Мы располагаем иноформацией о том, что вооруженные силы России пока никак себя не проявляют, но это не означает, что они себя не проявят. Они приведены в боевую готовность. А война на территории ядерной державы – это мировая катастрофа…

    – Тогда зачем вы здесь? – Катя села на край кровати. – У вас не найдется сигареты?

    – Это госпиталь, пани… – Офицер оглянулся на вход, быстро достал из кармана пачку сигарет, щелкнул зажигалкой. – Мы здесь по просьбе российских властей. Части НАТО вошли в буферную зону вдоль российско-украинской границы, чтобы контролировать потоки беженцев… помогать людям, которые бегут на Украину… Но мы не можем отправить вас и в Киев. Дорога туда небезопасна. Если вы не хотите возвращаться в Москву, можете добраться до лагеря для беженцев, там есть еда и кров, там хорошие медики… вам нужен врач, пани Екатерина… Сейчас я оформлю документы, и вы можете отправляться.

    – Пешком? – Катя хмыкнула. – Ну уж нет!

    – Туда скоро отправится наш транспорт. – Поляк сочувственно улыбнулся. – Пани Екатерина, поймите, наш командир пожалел вас. Он не должен был этого делать, но вы были в критической ситуации… за вами гнались вооруженные люди, бандиты… Мы вообще не должны были останавливаться.

    – Далеко отсюда до Киева?

    – Мы находимся примерно в тридцати километрах от украинской границы. Через двадцать километров наши войска остановятся, чтобы занять буферную зону. Дальше мы не пойдем. – Он пожал плечами. – По нашей информации, навстречу нам выдвигаются русские войска. Мы пока ничего не знаем об их целях. Кто знает, чем это может обернуться…

    Катя вздохнула.

    – Могу я хотя бы выйти из палатки? Воздухом подышать?

    – О да, конечно, разумеется! Только недалеко – это военный лагерь. – Офицер предупредительно откинул перед нею полог палатки. – Прошу.

    Катя вышла из палатки, обернулась к офицеру, но тотчас забыла, о чем хотела его спросить. Поляк грубо толкнул ее – она упала, он прижал рукой ее голову.

    – Лежать! Лежать, пани!

    Послышался нарастающий свист, что-то захлопало, и вдруг Катя увидела, как взрывом разнесло КПП.

    – Это минометный обстрел! – прокричал офицер. – Холера ясна! Минометы!

    Взрыв прогрмеле совсем рядом, следующий еще ближе – людей накрыло комьями земли, какими-то обломками, пылью.

    Обстрел закончился так же внезапно, как начался. Взрывов теперь не было слышно, в лагере выли сирены тревоги. Кто-то кричал – команды отдавались по-польски и по-английски. Подняв лицо от земли, Катя увидела, что на месте нескольких лагерных палаток зияли дымящиеся воронки. Две боевые машины на полном ходу пронеслись мимо нее, обдав пылью и выхлопными газами, они направлялись в ту сторону, откуда лагерь только что обстреляли. Офицер рядом с ней лежал неподвижно, все так же накрыв голову руками. Катя дотронулась до его плеча. Но тут она увидела, что с правой стороны головы и тела у него была одна большая кровоточащая рана с торчащими из нее клочьями мяса и костями, рядом с головой лежал белый глаз. Поляк был мертв.

    Катя села, крепко обняв колени, и уставилась прямо перед собой, не обращая внимания на санитаров, которые уже положили на носилки тело поляка, один из них что-то говорил девушке и тряс ее за плечо. Она мотнула головой, попыталась встать – в голове вдруг все поплыло, и она погрузилась в блаженное беспамятство.

    Абрамов не мог простить себе этой ошибки. Покидая Москву, он должен был что-то сделать с командующим военным округом Молчановым, как-то его нейтрализовать, устранить в конце концов. Но он уехал, оставив генерала Молчанова в штабе округа после жестокой перебранки, которая у них случилась на прощание. Генерал отказался выводить войска из казарм на улицы для наведения порядка, и поэтому, считал Абрамов, Национальному комитету управления не удалось удержать столицу.

    Две недели назад члены комитета во главе с Абрамовым спешо переехали из Москвы в Питер, благо подавляющее большинство их было родом оттуда. Теперь же Абрамов понимал, что окончательно утратил контроль над ситуацией, потому что генерал Молчанов начал выдвигать войска навстречу натовским частям, занимавшим буферную зону на юге России. Абрамову сообщили, что разведка Таманской дивизии «на всякий случай» обстреляла польский мотострелковый батальон. Если бы не поддержка с воздуха, которую вызвали поляки, все закончилось бы настоящей резней.

    Значит, теперь Абрамову придется держать ответ перед теми политиками на Западе, которых он уговорил срочно начать миротворческую операцию. Такого поворота событий Абрамов не ожидал. В первые же дни миротворцы понесли потери, а накануне он уверял их командующего, что обстановка под контролем и армия готова к сотрудничеству с войсками НАТО.

    Молчанов был молодым харизматичным командующим, которому еще совсем недавно прочили большую министерскую карьеру. Но командующий с самого начала занял враждебную позицию и увлекся риторикой. Он говорил про народ, справедливость и патриотизм, наконец он обвинил спецслужбы в том, что их межклановая борьба привела страну к кризису, чреватому гражданской войной. Абрамов вспоминал, как генерал Молчанов выговаривал ему в присутствии офицеров штаба округа: «Вы, господин Абрамов, заигрались в свои шпионские игры, и армия не будет участвовать в ваших темных делах». В довершение всего он заявил, что давал присягу России, а комитет управления неконституционный орган, до которого армии нет никакого дела.

    Георгий Иванович Абрамов сидел без пиджака в комнате отдыха, примыкавшей к его питерскому рабочему кабинету. На столе перед ним стоял бокал с коньяком, к которому он так и не притронулся, и чашка с остывшим кофе. В пепельнице – три окурка. После пятнадцати лет воздержания он снова закурил. И снова начала дрожать левая рука. Раньше ему достаточно было уединиться на минуту, сосредоточить на ней взгляд – и дрожь прекращалась. А вот теперь – не унять.

    Его отец был железнодорожником, на пенсию ушел с поста начальника крупного транспортного узла. Он с утра до вечера, а часто и по ночам занимался составлением расписаний, графиков, стыковкой маршрутов, и когда вышел на заслуженный отдых, эта привычка не оставила его. День у него был расписан по минутам, расписан в буквальном смысле – на бумаге. Рано утром он садился за стол, при помощи карандаша и ученической линейки разлиновывал бумагу, а потом составлял график: семь тридцать – чай, двенадцать тридцать – встреча в комитете ветеранов транспорта, четырнадцать тридцать – отдых до пятнадцати ноль-ноль… Под влиянием жены он увлекся диетическим питанием, купил аптечные весы и взвешивал хлеб, сахар, масло, чай, рассчитывая при этом калорийность продуктов. Он привык держать жизнь под контролем. Жизнь во всех ее проявлениях. Он даже свои предстоящие похороны расписал по минутам и составил меню поминального обеда, на который предполагалось потратить двести семьдесят три рубля тридцать восемь копеек. Но старик умер, когда настали другие времена и на эти деньги можно было купить разве что пару бутылок водки. Этого он никак предусмотреть не мог.

    В молодости Абрамову-младшему случайно попала в руки книга, которая произвела на него сильное впечатление. Это был исторический труд соратника Де Голля – журналиста Оливье Альбера – «Сен-Жюст и сила обстоятельств» (может быть, единственный исторический труд, который был экранизирован – и с большим успехом). Автор рассказывал о деятелях Великой французской революции – у каждого был свой план, каждый прилагал все силы, чтобы воплотить задуманное в жизнь, но именно благодаря их усилиям обстоятельства сложились так, что все сложилось вопреки их замыслам, а все эти деятели закончили жизнь на гильотине.

    Где-то он просчитался. И дело даже не в Молчанове – все русские генералы напоминают восточных политиков, которые уважают только силу, – дело, наверное, все-таки в том, что он не нашел общего языка с ключевыми людьми. Сразу после смерти президента все они заявили, что поддержат Национальный комитет. Все как один. А потом – поодиночке – стали выдвигать требования. Абрамову тогда было не до их мелких счетов, амбиций – нужно было срочно наводить порядок в спецслужбах. Так вот он и упустил министра по чрезвычайеым ситуациям, человека весьма влиятельного и популярного в народе. А коллеги Абрамова по комитету почему-то не нашли общего языка с генеральным прокурором, но в те дни Абрамову было недосуг разбираться в их трениях.

    Вдобавок слишком поздно обратились за поддержкой к крупному бизнесу. Он-то считал, что все эти миллиардеры давным-давно превратились в дрессированных собачек – ан нет. То есть они улыбались и всячески демонстрировали лояльность, но когда доходило до дела, – отмалчивались и прятались. Большинство старых министров, губернаторов и крупных бизнесменов заняли выжидательную позицию, а он поначалу не придал этому значения – был занят срочными перестановками в ФСБ, разборками с Молчановым, переездом в Петербург…

    Заговор молчания. У него был богатый опыт по части ликвидации всяких реальных и вымышленных заговоров. И – вот. Эти люди улыбаются, кивают, поддакавают, соглашаются, но ничего не делают. Может быть, дело еще и в том, что Национальный комитет не проявил твердости и последовательности, когда вводил черзвычайное положение? Ввели-то в Москве и Питере, да и то с массой оговорок. В остальных регионах губернаторы встали на дыбы: люди привыкли к нормальной жизни, незачем их попусту тревожить, в регионах ничего не происходит… У каждого губернатора в сейфе лежат три плана действий на случай ЧП – расписано все по шагам, по минутам, не надо думать – только действуй согласно инструкциям. Так нет же, все как один заартачились. Да еще и помощники президента – важнейшие люди в системе управления – затаились.

    Абрамов вспомнил слова одного старика-чекиста, который любил говорить: «Когда у людей есть горячая вода и вдоволь хлеба с маслом, они перестают родину любить. Такие люди грудью на амбразуру ни за что не лягут». Фыркнул: глупо, конечно, но ведь – верно.

    Он допил остывший кофе, погасил в пепельнице четвертую сигарету, надел пиджак и помассировал виски. Устал.

    Спустя минуту он стремительно вошел в рабочий кабинет, склонился над селектором.

    – Прусака ко мне!

    В кабинет вбежал подполковник Прусак – свежий, гладко выбритый и пахнущий дорогим одеколоном.

    – Докладывайте!

    Прусак подошел к карте.

    – Генерал Молчанов приказал перекрыть все основные дороги на Москву, войска выдвигаются в район Курска-Белгорода. – Прусак ткнул в карту указкой. – Это отдельные части Таманской и Кантемировской дивизий, а также подразделения ГРУ. ПВО и вертолетные полки – в готовности номер один. По моим сведениям, Молчанов постоянно поддерживает связь с командующими Уральским и Северо-Кавказским округами, а также с Северным и Тихоокенаским флотами. Но они пока никаких признаков жизни не проявляют…

    Абрамов поднял брови.

    – То есть?

    – Объявили повышенную готовность, но никаких действий не предпринимают.

    – Патрулирование?

    – Мы стараемся поддерживать связь с Генштабом, но… – Прусак развел руками: военные и спецслужбисты всегда плохо ладили. – Стратегическая авиация находится на аэродромах постоянного базирования, а насчет атомных подлодок точных сведений нет…

    – А неточные?

    – Можно только предположить, что все стратегические ракетоносцы класса «Акула» находятся в районах патрулирования. – Прусак сделал паузу. – Георгий Иванович, еще один момент. По агентурным каналам мне доложили, что поляки подобрали недалеко от украинской границы Екатерину Метлицкую, дочь Петра Ивановича. Она с мужем якобы ехала в Киев, но напоролись на какую-то банду. Ее муж убит. Ее собираются вывезти на Запад. В эту ситуацию вмешался командующий миротворческим контингентом. О ней написали в газетах, а утром прошел сюжет по нескольким западным телеканалам…

    Абрамов пожал плечами.

    – Баба с возу – кобыле легче. Где сам-то Метлицкий?

    – В Лондоне.

    – Ну-ну… Что еще?

    – Провоторов, Георгий Иванович…

    – Это еще кто такой?

    – Следователь, который вел дело «Грандиса»…

    – Трофименков докладывал, что по нему отработали.

    – Георгий Иванович, получилась накладка. Провоторов исчез из больницы, куда его доставили с отравлением. А когда мои люди явились туда за телом, главный врач заявил, что труп отправили в морг…

    Прусак замялся. Ему было не по себе под тяжелым немигающим взглядом Абрамова.

    – Ну?

    – Утром по «Скайньюс» показывали этого Провоторова. Он в Лондоне… кто-то помог ему бежать из Москвы… через Грузию и Турцию его доставили в Англию…

    – Так. – Это тяжелое «так» не обещало ничего хорошего.

    – Он вышел из больницы и рассказывает теперь про дело «Грандиса» и наркотики. – Прусаку хотелось зажмуриться, но отступать было нельзя. – Он обвиняет вас и Серебрякова в заговоре против президента, в организации беспорядков и государственном перевороте. Сказал, что вы пытались его отравить…

    Абрамов презрительно поморщился.

    – Ну и бог с ним, сейчас не до него. – Он жестом пригласил Прусака за стол. – По моим сведениям, Молчанов договорился с Оргкомитетом о совместном патрулировании Москвы. Молчанов выдвинул ультиматум – предложил гарнизону Кремля немедленно сложить оружие, иначе он отдаст приказ о штурме. Штурм Кремля – это, конечно, шоу. Это все равно что брать приступом детскую карусель или писчебумажную лавку – практический результат будет точно таким же, то есть – нулевым. Но Кремль – символ, а с символами мы шутить не имеем права. – Он помолчал. – Нам необходимо предпринять неотложные меры для нейтрализации Молчанова. У нас рядом с ним есть кто-нибудь?

    – Конечно, Георгий Иванович.

    – Ваши предложения?

    В московский Оргкомитет входили руководители городских и районных оперативных служб, оставшиеся в городе. Это были коммунальщики, главные врачи нескольких городских больниц, в том числе больницы скорой помощи имени Склифосовского, директор метрополитена, начальники управлений внутренних дел Центрального и Северо-Западного округов Москвы, а также люди из штаба гражданской обороны города. После переговоров с Молчановым в Оргкомитет вошел и военный комендант города. Эти люди были далеки от политики и прекрасно понимали свою задачу – не допустить в Москве анархии и беспредела, уже господствовавших в некоторых регионах страны, из которых доходили мрачные новости о расправах над местными чиновниками, массовых грабежах и столкновениях на этнической почве. А еще, чтобы не допустить эпидемий, Оргкомитет пытался наладить вывоз мусора из столицы – ведь каждый день Москва производила более 10 тысяч тонн бытовых отходов.

    Головной болью Оргкомитета был митинг на Лубянской площади, на котором все чаще раздавались призывы к штурму Кремля и главного здания ФСБ. Призывал людей к активным действиям все тот же лидер «Движения против миграции» Дардыкин. Он взывал к благоразумию членов Оргкомитета, которые, по его словам, давно должны были освободить административные здания на Лубянке, Старой площади и в Кремле от все еще находившихся там сторонников «абрамовщины». Кремлевский гарнизон не выходил на связь с Оргкомитетом, и это многих тревожило.

    Тревожил их и ультиматум генерала Молчанова, предъявленный кремлевскому гарнизону и сотрудникам спецслужб, охранявшим здания на Старой площади и на Лубянке. На выполнение его требований командующий округом отвел сутки.

    В штабе округа знали, что комплекс административных зданий на Старой площади, Кремль и Лубянка связаны между собой системой подземных туннелей, которая в свою очередь соединяется с другими бункерами и туннелями, пронизывающими подземное пространство под центром Москвы. Генерал Молчанов рассчитывал на то, что охранявшие правительственные здания и штаб-квартиру ФСБ смогут незаметно покинуть их, воспользовавшись так называемым «Метро-2», подземной дорогой, соединяющей центр города с таинственными объектами в Кунцево и секретным подземным городом в Раменском.

    Таким образом, надеялись в Оргкомитете, удастся избежать столкновений: милиция и бойцы народной дружины, поддерживавшие порядок в городе, просто войдут на объекты, где уже никого не будет. Но к утру пятницы ответа не последовало, и никто толком не мог сказать, восприняли ли угрозу Молчанова всерьез те, кому она была адресована.

    Члены Оргкомитета заседали в управлении по делам гражданской обороны Москвы на Тверской с позднего вечера четверга. Приказ о начале штурма командующий округом должен был отдать сразу по истечении срока ультиматума, в семь часов утра пятницы.

    На заседание Оргкомитета пригласили и Дардыкина. Утром он должен был обратиться к народу на Лубянской площади и, объявив о том, что правительственные здания перешли под контроль Оргкомитета, призвать людей к спокойствию. Затем со специальным заявлением на митинге планировал выступить генерал Молчанов. Было уже пять утра пятницы, но командующего не было, его ждали с минуты на минуту.     – На Молчанова надейся, а сам не плошай, – сказал Дардыкин. – Надо на всякий случай организовать людей и ровно в семь начинать штурм. Если Молчанов не блефует, военные нам помогут.

- Если будут жертвы среди мирного населения, Абрамов получит очень сильные козыри, – возразил начальник штаба гражданской обороны генерал Зуев. – Не забывайте, у него под рукой войска Ленинградского округа, а во втором эшелоне – НАТО и американцы. Если бои в Москве вызовут хаос, они уже завтра-послезавтра вернутся в Кремль. И тогда, Дмитрий Николаевич, многим не поздоровится.

- Господин Зуев! – вскинулся Дардыкин. – Я не собираюсь уходить от ответственности и готов отвечать за последствия. Судьба распорядилась так, что мы с вами и все присутвующие здесь должны принять решение, от которого зависит будущее страны. Оргкомитет единственная структура, которая может и должна взять на себя всю полноту власти. Именно поэтому я согласился сотрудничать с вами и призвал к сотрудничеству с вами всех членов нашего движения. Ждать больше нельзя!

    Люди за столом переглянулись. Зуев отвернулся: тошно было слушать весь этот патетический бред.

    -У моих людей есть сотня автоматов и пистолеты, немного боеприпасов, а передвигаться мы можем сейчас только пешком, потому что у нас нет ни капли бензина. Если бросить на штурм Кремля всю московскую милицию, которая остается в строю, мы не будем готовы отреагировать на возможные провокации в других райоах города, — подал голос начальник управления внутренних дел Центрального административного округа Захаров.

    – Давайте не пороть горячку, – сказал генерал Зуев. – Если Молчанов решил с нами сотрудничать, значит, мы должны действовать с ним заодно. – Он повернулся к радисту, сидевшему в углу комнаты. – Юра, попоробуй-ка вызвать Молчанова.

    Радист надел наушники, которые висели у него на шее, и начал крутить ручку настройки, повторяя в микрофон позывные Молчанова:

    – Ураган, Ураган, я Лихтер. Прием. Ураган, ответьте Лихтеру. Прием.

    Из динамика раздался треск.

    – Ураган на связи, Лихтер. Прием.

    Зуев взял у радиста наушники и микрофон.

    – Ураган, это третий. Как слышите меня? Прием.

    – Слышу вас хорошо. Прием.

    – Ураган, где пятый? Я могу связаться с пятым?

    В радиоэфире повисла пауза.

    – Ураган, я могу связаться с пятым? Прием. Вы слышите меня?

    – Нет, не можете. Пятый убит.

    Зуев нахмурился.

    – Вас понял, Ураган, соедините меня с шестым.

    «Шестым» называли начальника штаба Московского военного округа генерала Ивана Сироту.

    – Вас понял, третий. Шестой отсутствует. Он свяжется с вами через час. Прием.

    – Конец связи. – Зуев вернул наушники радисту. – Вот вам и новости.

    – Господа, – прервал молчание Дардыкин. – Абрамов нас опередил. Значит, пришло время действовать. Если мы не решимся сейчас, потом будет уже поздно. Давайте голосовать. Кто за то, чтобы начать штурм правительственных зданий сегодня в семь часов утра?

    Девять из пятнадцати членов Оргкомитета подняли руки.

    – Решение принято, госоподин Зуев, — сказал Дардыкин. – Теперь мы будем действовать по нашему плану.

    – Голосванием такие вопросы не решаются, – возразил генерал Зуев. – А действовать мы будем не по вашему, а по общему плану.

    Генерал Зуев воевал в Афганистане и был самым молодым генералом в воздушно-десантных войсках. Ему прочили блестящую карьеру. Молодого командира дивизии перевели в Москву и в начале 90-х назначили заместителем министра по чрезвычайным ситуациям.

    Когда начались события на Кавказе, куда Зуева направили руководить силами гражданской обороны, пытавшимися организовать эвакуацию гражданского населения из районов боевых действия. Происходившее тогда на Кавказе западные СМИ тогда назвали гуманитарной катастрофой, почти полмиллиона человек стали беженцами и оказались предоставлены сами себе. У Зуева и его подчиненных не хватало сил и средств на то, чтобы обеспечить безопасность людей и предоставить им кров и пропитание.

    В Москве Зуев на очередном докладе на самом верху позволил себе нелицеприятно отозваться о действиях руководства страны и военных. К тому же его недоброжелатели докладывали руководству, что генерал занял странную позицию, открыто критикуя власти и военых. А однажды, проходя в горном ущелье между рядами палаток, в которых ютились сотни женщин, детей и стариков, которых нечем было кормить и некому было лечить, Зуев в сердцах заявил, что Москва совершает преступление против своего народа, а местные власти обкрадывают беженцев, разваровывая и без того скудную гуманитарную помощь. По словам генерала, если бы такое происходило с христианами, а не с мусульманами, то в эту Богом забытую российскую республику слетелись бы все гуманитарные организации мира, а тут и российских не видно. Через несколько дней после этого Зуева отозвали в Москву, а еще через неделю уволили с поста замминистра, приказом переведя на должность начальника штаба гражданской обороны Москвы. Но он был по-прежнему очень популярным генералом в народе и авторитетным в войсках.

    Вернувшись в свой штаб, генерал Зуев потребовал установить постоянную связь со штабом округа и соединить его с Ахмедовым, министром по чрезвычайным ситуациям.

    – И найдите мне Никитина, – сказал он секретарю в спину. – Он отключил все телефоны, но я точно знаю, что он в Москве. Пошлите к нему майора Погребняка – Николай Сергеевич его знает в лицо. А с Погребняком я передам записку.

    Генерал понимал, что захват Кремля и зданий ФСБ мало что изменят, если сразу же не наладить взаимодействие с генералитетом, бывшими министрами и губернаторами, то есть с людьми, которые лучше других понимали, как управлять страной. Он решил, что командующих округами он возьмет на себя – многих генерал хорошо знал по службе, а вот с гражданскими должен говорить Николай Сергеевич Никитин, бывший помощник президента, которого называли серым кардиналом Кремля. Никитин не служил в ФСБ и был на ножах с Абрамовым, но в то же время умел ладить со спецслужбистами и военными. Он знал все ходы и выходы, и именно такой человек был позарез нужен, чтобы объединить вменяемых людей на первом этапе мирной жизни. А пока генерал решил заняться планами немирной жизни.

    План захвата административных зданий в центре Москвы был разработан давно. Теперь пора было приступать к его реализации. Те, кто должен был принимать участие в штурме, около шести часов утра начали собираться у районных отделений милиции в Центральном и Северо-Западном административных округах Москвы. Каждый пятый получил под роспись оружие. Еще меньше было боеприпасов. Людям выдали также бронежилеты и каски. В первую очередь их получили те, кто должен был идти на штурм в первых рядах. Бойцов в передовые отряды выбирали из отставных военных, тех, кто прошел вооруженные конфликты, офицеров и сержантов запаса.

    В половине седьмого с Зуевым наконец связался генерал Сирота, начальник штаба округа. Он был спокоен, рассказал, что командующего убили выстрелом из снайперской винтовки.

    – Ясно, – сказал Зуев. – Иван Петрович, мы идем в Кремль. Времени у нас нету. Надо определяться, брат, пора. Это, конечно, дело твоей совести, а вот мне вся эта херня надоела. Если можешь, пошли к Кремлю вертушки и дай им мои позывные, чтобы они там, не дай бог, стрелять не начали. Главное – чтоб полетали там, а остальное мы сами как-нибудь сделаем. У нас тут остались твои ребята с танками – пусть поддержат. И отдай приказ мотострелкам, которые на блокпостах, чтобы выдвигались к центру. Это просьба, Иван Петрович, сам понимаешь: приказывать тебе я не могу. Так что поступай как знаешь.

    – Понял. – Генерал Сирота помолчал. – Хорошо, Иван Григорьевич, действуй. Вертушки будут у тебя через тридцать-сорок минут.

    Генерал Зуев возглавил отряд, который должен был штурмовать Кремль. Это были хорошо экипированные бойцы – бывшие спецназовцы, афганцы, люди с богатым боевым опытом. Командирами групп были назначены старшие офицеры.

    Генерал собрал их для последнего инструктажа.

    – Две группы под прикрытием танков пойдут через Спасские и Боровицкие ворота, третья – через коллектор с Москва-реки. Радио пользоваться только в случае крайней необходимости, боеприпасы беречь. Ваша задача – прорвать их оборону и занять здание Сената, Четырнадцатый корпус и Большой Кремлевский дворец. Здание Сената они будут держать до последнего, потому что там кабинет президента, и это наша главная цель. У них хорошие возможности, и там не только карабины для роты почетного караула. Войска нас поддержат, но округ будет действовать по обстановке, это же Кремль, а не Кавказ. Однако рассчитывать надо прежде всего на себя. Вопросы есть? Нет? Ну, тогда вперед, ребята. Пошли.

    Группы бойцов, которыми командовал генерал, вошли в Кремль с трех направлений – через Спасские и Боровицкие ворота и через канализационный коллектор, выходящий в Москва-реку. Бойцы передвигались стремительными перебежками, ожидая шквального огня с любого направления. Зуев предупредил: оборона Кремля отрабатывалась десятилетиями, и если гарнизон получит приказ, придется вести затяжные военные действия.

    Тем, кто шел со стороны реки, пришлось пробираться по шею в воде, дважды преодолевая серьезные препятствия – сначала в виде решетчатых ворот, а затем их встретила бронированная дверь с гидравлическим запором. В обоих случаях пришлось применить взрывчатку. Однако на шум никто не реагировал – гарнизон ждал.

    Пройдя по коллектору метров пятьсот, бойцы вышли на поверхность на совершенно пустой центральной площади Кремля. Другие группы без помех вошли в Кремль через Спасские и Боровицкие ворота. Бойцы прижимались к стенам, но по ним так никто ни разу и не выстрелил. Над Кремлем с грохотом прошли три штурмовых вертолета.

    Группа, которой командовал Зуев, вошла через Боровицкие ворота, откуда в Кремль обычно въезжал президент. Бойцы Зуева, разбившись на звенья по пять человек, короткими перебежками вдоль стен добрались до здания Сената и  беспрепятственно вошли в него.

    Преодолев несколько лестничных пролетов, бойцы оказались у цели: огромная пустая приемная, тяжелые двойные дубовые двери, за которыми и находился кабинет главы государства. Войдя в кабинет с автоматом наперевес, генерал Зуев остановился посередине и огляделся. На полу валялись бумаги, шкафы были открыты, трубки с многочисленных телефонных аппаратов висели на шнурах. Сзади толпились бойцы.

    – Связь! – скомандовал Зуев.

    Ему протянули микрофон.

    – Первый, я третий, прием. Мы на месте. Тут никого нет.

    – Третий, я первый. Потери есть?

    – Нет, прошли без потерь и без боя… Тут вообще никого нет и, судя по всему, уже давно не было. Конец связи.

    Он сел за стол совещаний, зевнул. Устал, хотелось спать.

    – Иван Григорьевич, Никитин на связи, – доложил радист.

    – Николай Сергеевич, доброе утро! Да, в Кремле. Ну никого здесь нет, конечно. Ну да. Ты можешь сейчас приехать? Да, в кабинете президента. Жду. – Он вернул микрофон радисту. – Свяжись с генералом Сиротой, срочно. Эй, ребята, а нельзя ли здесь чаем разжиться, а?

    – Господин Зуев!.. – В кабинет вбежал возбужденный Дардыкин. – Иван Григорьевич, вы здесь! – Огляделся, потирая руки. – И что будем делать? С чего начнем?

    – Пыль, – буркнул генерал.

    – Что?

    – Пыли, говорю, много. Надо прибраться тут.

    Дардыкин растерялся.

    – Пыль… ну да… А потом-то что?

    – А потом чай будем пить, – сказал генерал. – Очень чаю хочется.

    Эпилог

    Верочка Тундра – на ней был долгополый бесформенный балахон желтого цвета – протянула Провоторову чашку.

    – Что это? – спросил он.

    – Нарисуй мне на лбу любовь.

    – Что это? – снова спросил он, смущенно отводя взгляд: он знал, что под балахоном на Верочке не было ничего.

    – Кровь.

    – Кровь?

    – Да не бойся, это всего-навсего кровь. Моя кровь. Нарисуй, пожалуйста.

    – Что нарисовать, Тундра? Чем?

    – Пальцем. Макай палец и рисуй. Нарисуй мне любовь.

    – И как она выглядит? Это звезда? Цветок? Слово?

    – Откуда мне знать. Я так и не поняла, как она выглядит.

    – Ты думаешь, я знаю?

    – Но ты же взрослый мужчина!

    – Это ничего не значит. Да и не понимаю я этой поэзии…

    – Но тебе же нравилась моя грудь. И все такое…

    – Это еще не любовь.

    – Подержи, пожалуйста.

    Поколебавшись, он взял у нее чашку.

    Девушка выпростала из балахона голое плечо, и балахон вдруг упал к ее ногам. Провоторову стало жарко.

    – Тундра…

    – Тс-с! – Она приложила палец к губам, шагнула к нему.

    И тогда он не выдержал. Он обнял ее одной рукой, прижал, почувствовал ее сладкий женский запах, – и тут она вдруг отшатнулась. От резкого движения кровь из чашки выплеснулась на ее грудь. Ее грудь стала алой. Капли крови стекали на ее выпуклый детский живот.

    – Вот и все, – сказала Верочка. – Включи свет, пожалуйста.

    – Что?

    – Свет.

    Он открыл глаза.

    – Включи свет, пожалуйста, – повторила Катя шепотом.

    – Что случилось? – Он включил ночник.

    – Кажется, он меня толкнул…

    – Кто?

    – Ребенок!

    Она подняла рубашку. Провторов положил ладонь на ее большой живот.

    – Чувствуешь?

    – Нет…

    – Вот!

    Он почувствовал, как в ее животе что-то шевельнулось.

    – У меня аж мурашки по коже! – Катя засмеялась. – Он уже дерется!

    – Мальчишка… Когда у тебя встреча с врачом?

    – Завтра. То есть уже сегодня.

    – Ну и хорошо. Поспишь еще?

    – Конечно!

    Он обнял ее за плечи, она прижалась к нему, вжалась и вскоре затихла, ровно задышала. Ее тело источало сладкий женский запах. Провоторов выключил свет. Погладил Катю по голове. Она мурлыкнула сквозь сон. Черт возьми, она так похожа на Тундру. Невысокая, крепкая, упругая. Но Тундра теперь живет только в его снах. Он стыдился своих снов, их глуповатого пафоса, и это было странно: ведь о том, что он видел по ночам, Владимир Андреевич никому не рассказывал. Об этом знал только он. Ну, может, еще Бог, хотя в Бога Провоторов не верил. И никто не знал, даже он сам, о его чувствах к Тундре. Да это уже и не важно – ведь Тундра мертва. Почему же он до сих пор чувствовал себя виноватым перед ней? Ведь он и не мог ее спасти. Не мог. Он отдал ее смерти, потому что не мог ее спасти. И с этим нужно примириться, с этим нужно жить. Он и живет. Но эту девочку он не отдаст. Никому не отдаст.

    Провоторов и Катя Метлицкая познакомились в госпитале. Когда стало ясно, что все пассажиры «боинга», следовавшего рейсом Нью-Йорк—Лондон, погибли, родственников отвезли в госпиталь Кингсбери. Катя оказалась рядом с Провоторовым, и когда полицейский офицер сказал ей что-то вполголоса, она вдруг замычала и вцепилась в первого попавшегося человека, в того, кто оказался ближе всех, в Провоторова. Она обняла его, прижалась, словно в поисках спасения, и горько заплакала. Он не мог ее оттолкнуть, пока она плакала у него на груди. Мужчина, с которым она приехала в госпиталь, смотрел на нее с сочувствием. «Ее отец, – сказал он вполголоса. – Петр Иванович Метлицкий. Тот самый. У нее никого больше нет».

    Провоторов ждал дочь – они приехали в госпиталь вдвоем. Наде стало плохо, когда она узнала о гибели матери. Он стоял в толпе ошеломленных, оглушенных горем людей. Кто-то лихорадочно говорил о террористах. Рядом толстая женщина в цветастой одежде выкрикивала что-то на непонятном языке – кажется, по-тамильски. Какой-то мужчина, похожий на молодого Харрисона Форда, крепко прижимал к себе мальчика лет пяти и смотрел поверх его головы остановившимся взглядом.

    При взрыве погибли триста человек. Среди них были отец Кати Метлицкой, выступавший с лекциями в Бостоне и Филадельфии, и жена Владимира Провоторова – она летала в Нью-Йорк к подруге.

    Он стоял в этой пестрой толпе, наэлектризованной горем, и понимал только одно: Гали больше нет. «I am sorry, mister Provotorov, – сказал ему рыжий голубоглазый офицер. – I am very sorry».

    И вдруг эта девочка… Она рыдала у него на груди, и он принялся утешать ее. Он не знал ее имени, но уже тогда его поразило ее сходство с Тундрой. Лицо, фигура, что-то неуловимое роднило их. Он гладил ее по волосам и бормотал: «Ну что ты, девочка, ну что ты…» Потом она ругала себя за бесчувственность: «Ты сам нуждался в утешении, а тут еще я… дура дурой!» и удивлялась: «Откуда ты только силы нашел, чтобы меня по головке гладить!» Это был безотчетный порыв – пожалеть несчастную девочку, так похожую на Тундру.

    Когда появилась Надя, Провоторов уже познакомился с секретарем Метлицкого – Павлом Никодимовым. «У нее больше никого не осталось, – сказал тот. – Мать умерла, когда ей было восемь». Надя строго сдвинула брови и сказала: «Знаете что, а поедемте к нам». Катя всхлипнула, кивнула. Ребенок, потерявшийся в чужом мире. Так она оказалась в их доме.

    Надя была моложе Кати, но в их тандеме играла роль старшей. Она следила за тем, чтобы Катя не раскисала, они вместе гуляли, ходили к врачу – Левка Гольдшмит «организовал» хорошего гинеколога. Постепенно Катя оттаивала. Она рассказывала о Москве, об отце, а Надя учила ее играть в шахматы. Но по ночам она все равно плакала. Чтобы не беспокоить Надю, она пряталась в гостиной, закрывала лицо маленькой подушкой и плакала.

    Провоторов узнал об этом случайно. Однажды он задержался в гостях и вернулся домой заполночь. В углу гостиной тускло горел торшер, и оттуда, из угла, где стояло кресло с высокой спинкой, доносились тихие всхлипывания. Он неслышно подошел, присел перед Катей на корточки, как садятся перед собаками и детьми, и взял ее за руку. Она обняла его, как в госпитале, когда узнала о смерти отца, и прижалась, словно в поисках спасения. «Не бросайте меня одну… только не бросайте меня…»

    Это была первая ночь, которую они провели вместе. До утра Катя рассказывала ему обо всем, что случилось с ней во время страшной поездки из Москвы в Киев. О смерти мужа и друзей, о Рыбаке и его жене, о подростках, которые насиловали ее всю ночь в перелеске, и об Анжеле, которую она зарубила топором… Чего она ждала? Утешения? Прощения? Он гладил ее по голове, и вдруг она снова обняла его и поцеловала. Случилось то, чего не могло, наверное, не случиться. Сильной, самостоятельной Кате Метлицкой, которая всегда считала, что держит жизнь под уздцы, позарез был нужен человек, который сказал бы ей: «Я никогда тебя не брошу. И никому не отдам». Провоторов и стал таким человеком.

    «Если тебе интересно мое мнение, – сказала наутро Надя, – так знай: я тебя не осуждаю. Хотя, честно говоря, пока и не знаю, как ко всему этому относиться. – Помолчала, посопела свосем по-детски и вдруг попросила: – Не обижай ее, ладно?»

    В Лондоне всегда было много русских, а в последнее время их стало еще больше. Одни пили виски многолетней выдержки в Челси или Найтсбридже, другие – пиво в пабах на окраинах, но те и другие до хрипа спорили о том, что происходило в России. О действиях Комитета национального спасения. О возвращении армии в казармы. О возобновлении поставок российской нефти в Европу. О назначенных на будущую весну выборах в парламент. О чистках в правоохранительных структурах. Об аресте Абрамова и его ближайших сподвижников.

    – Это будет не суд, а спектакль! – яростно кричал Борис Прусак, получивший широкую известность в лондонских пабах и кафе. – Нам нужна независимая экспертиза! Мы должны организовать суд над Кремлем!

    Сопровождавшая его всюду эффектная блондинка томно говорила подругам:

    – Боря так пострадал от этих негодяев. Его преследовали за убеждения. Он был вынужден бежать из России, где попираются права человека.

    Господин Прусак направо и налево раздавал интервью о кровавой клике Абрамова и коварных убийцах из КГБ, предрекая России тысячи бед, если она не проведет немедленную люстрацию. В его статьях, посвященных России, ее истории и характеру русских, то и дело мелькали слова «asperity» и «uncertainity» – жестокость и непредсказуемость.

    – Мы, правозащитники, – говорил он, – никогда не останемся без дела в нашей несчастной стране.

    Он не скрывал, что работал в ФСБ: «Я занимался анализом новых политических рисков. Если бы наверху прислушались к моим выводам…» Но на всякий случай Скотленд-Ярд установил за ним наблюдение, поскольку стало известно о его связях с итальянскими торговцами ядерными материалами.

    Владимир Провоторов не бывал ни в дорогих кафе, ни в дешевых пабах. А интервью давал только солидным изданиям.

    «- На смену идеологии пришли деньги, и очень многие в России оказались к этому не готовы, – говорил он в беседе с корреспондентом лондонской The Times. – По большому счету, это случилось впервые в нашей истории. Я много думал об этом после бегства из России. Я думаю, что это очень серьезная проблема, потому что это – вызов нашему будущему, требующий безотлагательного ответа.

    – Вы полагаете, что властные группировки схватились не на жизнь, а на смерть только из-за денег? Или это был заговор с целью изменения политического строя, возврата к авторитаризму, к прошлому?

    – Во всяком случае, деньги сыграли во всем, что произошло, далеко не последнюю роль. А насчет заговора…. Мы не в церкви, чтобы говорить о вере или неверии в заговоры, в будущее или, например, в силу земного притяжения. Мы в реальной жизни, а в реальной жизни меня убеждают только факты. Я не располагаю фактами, которые позволяли бы говорить о заговоре.

    – Вы вели дело о поставках в Россию кокаина…

    – Я не вел дело о кокаине. Я вел дело о контрабанде мебели, а кокаин всплыл позднее. Для меня это стало полной неожиданностью.

    – Поставки кокаина в Россию организовал Абрамов?

    – Не могу этого утверждать. Могу только предположить, что к организации наркоканала были причастны спецслужбы России. Не исключено, что поначалу они выявили канал поставок и решили взять его под контроль, чтобы контролировать всю цепочку наркотрафика. Это обычная практика спецслужб. Но потом увлеклись. Ведь это были огромные, а главное – неконтролируемые потоки денег. Однако повторяю: это лишь предположения. Это дело можно и нужно довести до конца, расследовать и наказать виновных в судебном порядке.

    – Вас отравил Абрамов?

    – Не знаю. Утверждать этого не могу. Могу лишь предположить, что меня отравили на даче, когда я встречался с заместителем генпрокурора Серебряковым и Абрамовым. Но кто это сделал, мне неизвестно. Возможно, отравление было результатом борьбы спецслужб.

    – Неужели им было мало доходов от нефти и газа?

    – Повторяю, это вызов нашему будущему, и это не случайные слова. Маленьких денег не бывает – бывают только большие деньги.

    – Как вы думаете, ваши коллеги из прокуратуры считают вас предателем?

    – Я не могу ответить на ваш вопрос.

    – Вы говорили, что хотели бы вернуться в Россию. Вы не боитесь?

    – Я пока не знаю в России людей, которые хотели бы моего возвращения. Это не значит, что их нет. Но ко мне никто не обращался. Возможно, и не обратятся: я не такая уж важная фигура в прокуратуре. Может быть, в России есть и другие люди, которые смогут довести дело «Грандиса» до логического конца. Не исключено, что фигурантами этого дела окажутся люди из команды Абрамова. Я готов участвовать в этой работе, потому что владею довольно обширной информацией об этом деле.

    – Вы надеетесь на объективность российского правосудия?

    – Вряд ли я захотел вернуться в Россию, если бы на это не надеялся».

    Через два дня после появления в газете этого интервью Владимир Андреевич получил приглашение из российского посольства в Лондоне: чрезвычайный и полномочный посол Российской Федерации господин Зуев хотел встретиться со старшим советником юстиции господином Провоторовым.

    – Вы в самом деле хотите вернуться в Москву, Владимир Андреевич? – с порога спросил посол Провоторова.

    – А у вас есть сомнения?

    – Не ершитесь. – Генерал Зуев еще не привык к дипломатическому протоколу и чувствовал себя в роли посла не очень уверенно. – Вы знаете, что Абрамов арестован, ему предъявлено обвинение в государственном перевороте…

    – Слыхал.

    – Я не спрашиваю, как вы оцениваете перспективы этого дела. Но если бы вы спросили об этом меня, я сказал бы, что считаю его провальным.

    Провоторов пожал плечами.

    – Мы не хотим устраивать идеологический процесс, – продолжал Зуев. – Будет много высоких слов, а конкретного Абрамова в конце концов оштрафуют за переход улицы на красный свет.

    Провоторов ждал.

    – В Москве хотят возобновить дело «Грандиса». Материалы дела похищены из Генпрокуратуры, многие свидетели исчезли – вероятно, уничтожены. Но насколько я понял… – Зуев хлопнул ладонью по номеру The Times. – Насколько я понял, вы готовы взяться за дело с нуля.

    – Это хорошо. Только не факт, что нам удастся доказать причастность к этому делу Абрамова. Вы ведь этого хотите?

    – В документах ФСБ обнаружены интересные улики. Вам передадут все материалы. Речь идет об операции по уничтожению тех, кто был причастен к делу «Грандиса». В личных бумагах покойного генерала Трофименкова есть указания на то, что это делалось по прямому приказу Абрамова. – Зуев откинулся на спинку кресла. – Этих мерзавцев надо взять за глотку. И не за какие-то идеологические проступки, а за вполне конкретные наркотики и убийства. Вам дадут карт-бланш, Владимир Андреевич, это согласовано на самом верху.

    Провоторов усмехнулся.

    – Мне не нужен никакой карт-бланш, Иван Григорьевич. В России достаточно законов, чтобы привлечь преступника к ответу. Если он преступник. Если не будет доказано обратное. Извините за ликбез, но я юрист, а не сержант-десантник.

    Зуев нахмурился.

    – Мне говорили, что вы не сахар. Не соврали. – Он встал, вышел из-за стола. – Наверное, это и к лучшему. Черт с вами, юрист, действуйте как считаете нужным. Я думаю, мы все ваши бумаги за неделю оформим. А от помощи сверху зря отказываетесь, Владимир Андреевич, – это же Россия.

    – Всюду жизнь. – Провоторов пожал протянутую руку. – До свидания, Иван Григорьевич.

    И снова над серой водой стелился клочковатый туман, было холодно и ветрено, как на берегу Финского залива осенью, и так же пахло йодом, и так же моросило, а за спиной высились меловые скалы Дувра.

    – Я замерзла, – сказала Катя. – Погода – рассобачья!

    – Питерская. – Надя Провоторова поежилась. – Что он там еще задумал?

    Провоторов стоял у самой воды, подбрасывая на ладони ключ. Ключ. По прихоти судьбы этот ключ от московской квартиры был единственной вещью, которую ему удалось вывезти из России. Как это получилось, он не помнил – был в полубессознательном состоянии. Этот ключ обнаружился, когда доктор Дженкинс выпиывал Провоторова из госпиталя. Он нашел его в кармане куртки и не сразу вспомнил, откуда у него этот ключ, а когда вспомнил, – аж взмок. Надо же, вот так память. Он берег его все время, что прожил в Англии. И вот пришла пора возвращаться.

    – Я тут рожу сейчас, – захныкала Катя. – И писать хочется.

    – Папа! – крикнула Надя. – Пора ехать!

    Провоторов в последний раз подбросил ключ, размахнулся и швырнул его в серую воду. Ключ от рая – это только для мертвецов.

    – Катя замерзла, – сказала Надя. – И писать хочет.

    – Пошли, пошли! – Провоторов подхватил Катю под руку и быстро двинулся к лестнице, вырубленной в скале. Катя едва поспевала за ним, переваливаясь с ноги на ногу и поддерживая рукой большой живот. – Наверху есть теплый туалет. Дотерпишь?

    – Что ты за человек. – На глазах у Кати выступили слезы. – Тебе сегодня вечером улетать, а ты про теплый туалет!..

    – Я про тебя, а не про туалет. – Он поцеловал ее в висок. – Про тебя.

    – Ладно. А что потом?

    – Потом? Потом ты родишь нашего пацана.

    – Нет, когда дело это закончишь? Поставишь точку – а потом что?

    Провоторов рассмеялся.

    – Какая там точка! Россия, милая моя, никаких точек не признает. Запятые – и то не всегда, а уж точки – никогда.

Первая часть

Пролог

Над серой водой стелился клочковатый туман. Было холодно и ветрено, как на берегу Финского залива осенью, и так же пахло какой-то гнилью – знатоки уверяют, что это запах йода. Но стоило обернуться, и иллюзия рассеивалась. За спиной высились меловые скалы Дувра. А у ног, понятное дело, плескались воды пролива Ла-Манш, который англичане упрямо называют Каналом.

Он – в Англии. Одно дело, когда тебе об этом говорят в больничной палате, где два с половиной месяца видишь только стены да потолок оливкового цвета. И совсем другое – когда стоишь на берегу Ла-Манша, а за спиной у тебя – те самые знаменитые меловые скалы Дувра, о которых когда-то читал в путеводителях, мечтая когда-нибудь побывать в Англии с женой и дочерью.

После двух с половиной месяцев его наконец выпустили из госпиталя. «Вы чудом выжили, господин Провоторов, – сказал доктор Дженкинс на прощание. – Боюсь, что последствия отравления еще долго будут сказываться. Головокружения, приступы тошноты, скачки температуры – все это, к сожалению, будет вас донимать еще месяца два-три. Каждую неделю вы должны являться к вашему токсикологу, а в случае чего… – Он протянул Провоторову карточку. – В случае чего тотчас звоните по этому телефону».

Прошло две недели после выписки, но Провоторов пока не чувствовал ни приступов тошноты, ни головокружений. Ну, правда, тут, на берегу пролива, голова действительно немножко кружилась, но это понятно: простор, морской воздух и все такое. Словом, отпуск.

- Володя! – крикнул Левка. – Пора!

Увязая в песке, он подошел ближе, заглянул другу в лицо.

- Ты как? Осилишь?

- Конечно.

Они спустились на берег по лестнице, вырубленной в скалах. Теперь предстояло подняться по этим тремстам – или сколько их там – ступенькам к машине, оставленной на парковке.

- Тогда – вперед.

Рослый Левка – косая сажень в плечах, вязаная шапочка на бритой голове борца-тяжеловеса – посторонился, пропуская друга к лестнице.

Провоторов усмехнулся. Левка решил идти сзади, чтобы в случае чего подстраховать ослабевшего после болезни друга. Так опытный сержант в учебке во время марш-броска держится позади новобранцев, подбадривая их то матерком, то пинком, а если надо, то тащит их на себе.

Потребовалось около получаса, чтобы подняться к парковке. Провоторов переоценил свои силы: на середине пути накатила слабость, пришлось задержаться на площадке, отдышаться.

Ветер наверху гнул деревья и громыхал чем-то на крыше будки, стоявшей на краю автостоянки.

- Подумать только, – проворчал Левка. – И в этих местах Шерлок Холмс на пенсии занимался пчеловодством! Такое может прийти в голову только англичанину!

Он протянул Провоторову плоскую фляжку с коньяком.

- Галя твоя с дочкой сейчас в Хельсинки – отцу удалось их вытащить из Питера. Он с ними прилетит.

- Спасибо. – Провоторов приложился к фляжке. – Это первая хорошая новость за все время, что я здесь.

Коньяк был настоящий, французский: доктор Лео Голдсмит, известный в Петербурге как Левка Гольдшмит, неплохо зарабатывал в Англии. Большинству врачей из России удавалось устроиться тут в лучшем случае медсестрами да медбратьями, а вот Левка стал одним из ведущих специалистов в Кембриджском медицинском центре. Его отец – Семен Гольдшмит читал в Питере на юридическом историю государства и права – гордился сыном.

Машина тронулась. Пошел дождь. Когда они подъезжали к Чемсфорду, дождь превратился в ливень. Провоторов сонно глазел на полуголые деревья, аккуратно подстриженные поля, изгороди из дикого камня, увитые девичьим виноградом, на полицейских в фуражках, обтянутых полиэтиленом…

Кто б мог подумать еще полгода назад, нет, еще три-четыре месяца назад, что старший советник юстиции Владимир Провоторов, без пяти минут генерал, руководитель специальной следственной бригады Генпрокуратуры, назначенный на эту должность по личному приказу президента России, станет эмигрантом, беженцем, изгоем, будет сонно глазеть на залитые дождем пейзажи Англии из окна автомобиля, откинувшись в удобном кожаном кресле и мечтая только об одном: добраться до Кембриджа, принять горячий душ, поужинать, а после «ночного колпака» – бокала старого хереса – в постель, в сон…

Его дед был офицером и погиб под Москвой в сорок первом. Отец учился в суворовском училище, а после, понятное дело, в высшем общевойсковом. Женился на последнем курсе, накануне выпуска. Ну а потом, как водится, его перебрасывали из гарнизона в гарнизон. Камчатка, Южный Урал, Средняя Азия, Прибалтика, Москва, Венгрия. Подолгу нигде не задерживались, поэтому в памяти Володи остались лишь довольно смутные воспоминания о местах, где прошло его детство. Зато он хорошо запомнил казенную мебель с черными инвентарными номерами.

Володя обожал отца и подражал ему во всем: вставал в шесть утра, обливался ледяной водой, пил мелкими глотками, ненавидел кошек и никогда не повышал голоса. Как и отец, он чистил зубы, заложив левую руку за спину, и пил крепкий чай без сахара.

«Всюду жизнь» – именно так говорил его отец, генерал Андрей Провоторов, когда при нем заходили разговоры о повальном воровстве среди генералов, офицеров и прапорщиков, и на этом все досужие разговоры прекращались. В его роте, батальоне, полке, в его бригаде бензин никогда не исчезал невесть куда и прапорщикам никак не удавалось урезать солдатский паек в свою пользу. «У меня будет так, а не иначе. А за всю страну я не отвечаю», – сухо говорил отец.

Если он приказывал: «Следуй за мной!», то никогда не оборачивался, чтобы проверить, выполняется ли его приказ.

Трудно быть сыном идеального офицера.

Володя всегда стоял последним в строю на уроках физкультуры, и ребята повыше ростом с ухмылкой помогали ему взбираться на гимнастические брусья. Дворовая шпана задирала его походя, небрежно – такой шкет и не заслуживал большего: подзатыльник, щелбан, пинок… Но однажды он не выдержал и набросился на обидчика. Выбрал самого высокого и сильного – и бросился на него. От неожиданности тот упал, Володя навалился на него. Его попытались оттащить – он держал врага мертвой хваткой. Тогда его принялись бить всерьез, но он все равно не отпускал противника. Его били, пока он не потерял сознание.

Отец ничего ему не сказал, но на следующий день отвел сына в спортклуб. Тренер по дзюдо только головой покачал, увидев щуплого мальчишку – весь в синяках и ссадинах. «Ладно, – сказал он. – Тогда вот что. Знаешь, чем дзюдо отличается от шахмат? В дзюдо противника лучше переоценить, чем недооценить. Противник всегда сильнее тебя – но это твое преимущество, его силу ты должен использовать против него. Дзюдо – это искусство справедливости. Понял?» Володя покачал головой: нет. «Ничего, – сказал тренер. – Когда поймешь, понравится. Это жизнь, а не просто спорт, парень».

Небольшого роста, некрасивый – большие уши, нос уточкой, упорный до упрямства, он был одним из лучших в классе по всем предметам. После школы отслужил в армии – как все. Служил в Афганистане, а когда по возвращении домой мать участливо спросила, каково там было, ответил без улыбки: «Пыльно».

Ему повезло: не меньше, чем пули моджахедов, в Афганистане был страшен гепатит. А еще – убежденность шахматистов в генеральских погонах, что большой армии ничего не стоит победить маленькую и необученную.

Годы учебы в Ленинградском университете стали, пожалуй, лучшими в его жизни. После унылых военных городков и армейской казармы этот европейский город показался ему лучшим местом на земле. Провоторова, конечно, немножко забавляла обида, звучавшая в голосе питерцев, когда они говорили о своем «столичном городе с областной судьбой», но вскоре он и сам влюбился в эти дворцы, набережные, проспекты и уже не мог обходиться без той особой атмосферы, которая царила в Питере всюду. Особенно же сильно, конечно, она чувствовалась в университете.

Семен Аркадьевич Гольдшмидт читал на юридическом факультете курс истории государства и права, и делал он это страстно и даже красиво. Нередко он отвлекался и даже впадал в патетику, но старику прощали эти слабости, потому что даже его слабости были по-своему красивы.

«Прокурорские должности во Франции были продажными, – говорил Гольдшмит, бегая по аудитории. – Они продавались как капуста или шляпы. Но именно эта продажность и сделала французских прокуроров независимыми людьми. Ведь однажды проданная королем прокурорская должность считалась наследственной собственностью покупателя. Такой порядок создал фактическую несменяемость прокуроров, что и обеспечивало их личную независимость. В состав прокуратуры тогда входили и королевские адвокаты. Когда король Франциск I, великий вояка и краснобай, который издавал законы с резолюцией «ибо нам так угодно», однажды разозлился на генерал-адвоката де Рюзе и захотел его сменить, то Анри де Мем, которому была предложена эта должность, сказал королю, защищая Рюзе: «Государь, он адвокат короны, слуга своих обязанностей, а не ваших страстей». Понимаете? – Гольдшмит понизил голос. – Только свободные люди могут эффективно бороться со злом! – И с улыбкой добавил: – Даже на государственной службе».

Раза два в месяц старик собирал у себя студентов. Пили чай и портвейн, болтали, рассказывали анекдоты. Гольдшмит любил молодежь. На одной из таких вечеринок Владимир Провоторов и познакомился с Галей, студенткой отделения восточных языков, которая спустя четыре года стала его женой.

Старик Гольдшмит был немножко идеалистом, но идеалистом с практической жилкой. Когда он решил, что атмосфера в университете начала портиться, – ушел в адвокатуру и стал довольно успешным защитником. Студенты перестали собираться в его доме, и только Провоторов продолжал поддерживать приятельские отношения со стариком и дружеские – со своим ровесником, сыном Гольдшмита Левкой, врачом-иммунологом.

Впрочем, Левка вскоре уехал – эмигрировал в Англию.

«Видишь ли, Володя, – сказал Левка другу, приехав как-то навестить родителей, – здесь я навсегда останусь евреем – со всеми вытекающими, а там я просто человек, который платит налоги. Знаешь, в 1847 году в английский парламент был избран барон Ротшильд. При вступлении в парламент он должен был присягнуть на Библии, но отказался это сделать, поскольку был правоверным иудеем. И на него никто не набросился с криком: «Ах ты жид такой-сякой! Тебя в парламент избрали, а ты еще кобенишься!» Нет, братец, лучшие юристы Англии стали искать выход и через одиннадцать лет нашли компромиссную формулу присяги специально для еврея Ротшильда и вообще для иудеев и прочих иноверцев. После чего барон-еврей стал членом парламента, а Англия навсегда забыла про еврейский вопрос. Понял?»

Владимир кивнул: «Всюду жизнь».

В январе 1991 года Провоторов-младший получил двухкомнатную квартиру на окраине Ленинграда, а в конце августа того же года его отец, генерал-майор Андрей Провоторов застрелился.

Владимиру так и не удалось узнать, почему отец так поступил. Друзья отца – а их было немного – отводили глаза и бормотали что-то невнятное. Вроде бы в августовские дни 91-го генерал Провоторов отказался выполнять какой-то приказ министра обороны. «Устный приказ, – сказал друг отца полковник Мамышев. – От которых никуда не спрятаться, хотя и противно. Ну армия, сам понимаешь. Мы же не для того существуем, чтобы участвовать в реформах и революциях, а чтобы поддерживать существующий порядок».

Провоторов-младший так и не узнал, как ни старался, что же это был за приказ такой, после которого генерал заперся в служебном кабинете, снял китель и выстрелил себе в висок. Он подписал все бумаги, которые должен был подписать, не оставил никаких долгов – у него было правило: все дела должны быть доведены до конца. А потом снял китель и довел до конца последнее в своей жизни дело, выстрелив себе в висок.

Какое же это было дело? А китель зачем снял? Чтобы мундир не запачкать?

Всюду жизнь…

После смерти отца Владимир, и без того слывший нелюдимом, замкнулся. Он выполнял служебные обязанности не хуже – лучше других, но никому не позволял лезть в свою душу. Не улыбался, не шутил, не участвовал в дружеских застольях. Когда начальство отстраняло его от очередного дела, считая, что он «не туда копнул», следователь Провоторов произносил уже известную всей питерской прокуратуре фразу: «Всюду жизнь» – и брался за новое дело.

Никаких остановок, никакого нытья – так учил отец.

Времена были лихие. Старая правоохранительная система разваливалась, и многие ее служители на этом неплохо зарабатывали. Но только не Провоторов. Он пахал и не любил всех этих разговоров про «чутье» и «интуицию». Для него расследование было чем-то вроде поиска смысла жизни. Где-то он однажды прочел, что воля к смыслу по силе ничем не уступает воле к власти и к наслаждению. И если воля к власти и наслаждению свойственна даже животным, то воля к смыслу – только людям. Мысль понравилась.

Втайне он надеялся, что однажды ему удастся добраться до документов или хотя бы до людей, которые прольют свет на причины смерти отца. Но чтобы добраться до этих людей, он должен был подняться до этих людей. Юрист второго класса, юрист первого класса, советник юстиции, старший советник юстиции, следователь по особо важным делам, заместитель начальника управления…

Он всегда играл по правилам, понимая, что юристу на практике не избежать выбора между справедливостью и целесообразностью. Его никак нельзя было причислить к той части интеллигенции, к которой принадлежали правозащитники и которая вот уже двести лет подряд сожалеет о том, что Россия – не Франция. Старик Гольдшмидт хмуро напоминал студентам известный факт, который многие почему-то не желали брать в расчет: еще 150 лет назад русского человека покупали и продавали как вещь, так что о развитом правосознании в России говорить по меньшей мере преждевременно. «Генетика утверждает, что ненаследуемых свойств не бывает, – говорил старик. – И должно пройти еще немало лет, прежде чем соотношение рабства и свободы в нашей крови изменится радикально». Между либералами и народом всегда была пропасть, и когда либералы пришли к власти, случилось то, что не могло не случиться: они пили французское вино, а народ поили водопроводной водой.

Но это случится позже. Тогда же Провоторов вел дела упорно, истово, со стороны казалось – пер как танк, и многие его недолюбливали, считая его черствым карьеристом.

«Ты вот любишь говорить: всюду жизнь, а с жизнью не считаешься, – пожурил его как-то начальник управления. – Есть люди, с которыми бороться бесполезно, и ты это понимаешь не хуже меня. Я говорю, конечно, не о каких-нибудь там уголовниках, а о тех, чьи имена – не к ночи будь помянуты… Такова жизнь, Владимир Андреич! Я вот чувствую, что ты наш человек, но чего-то, понимаешь, в тебе не хватает… – И с сочувствием спросил: – Володя, ты никогда не задумывался, почему люди тебя не любят?»

«Я не врач, – сухо ответил Провоторов. – Можно идти?»

Это была, наверное, первая его шутка за все время работы в прокуратуре, и его начальнику эта шутка ой как не понравилась.

Провоторов встрепенулся. Машина стояла во дворе Левкиного дома. Ну и ну, он и не заметил, как они добрались до Кембриджа. Заснул, наверное.

- Слушай, Володя, а если бы все отмотать назад, – прервал молчание Левка, – ты как – взялся бы опять за это дело?

Владимир Андреевич пожал плечами.

- Ты же знаешь, Лева, не люблю я это сослагательное наклонение: если бы да кабы…

- Ну хорошо, поставлю вопрос иначе. Ты не жалеешь о том, что взялся за это дело?

- Нет, – сказал Провторов. – Не жалею. – Усмехнулся. – Я же дзюдоист, а дзюдо – это искусство справедливости. Тупая сила в дзюдо ничего не решает.

- Даже если…

- Даже если. – Провоторов толкнул Левку в могучее плечо. – Слушай, неужели ты не проголодался, а? Я вот как зверь, ей-богу!

После ужина он поднялся к себе и сразу лег: устал.

«Ты не жалеешь о том, что взялся за это дело?» – спросил Левка.

Он ответил не раздумывая: «Нет». И в этом не было ни игры, ни рисовки. Хотя, конечно, тогда он, при всем его опыте, даже и не подозревал о тех силах, которые оказались вовлечены в то дело. Оно было сложным, это-то он понимал, но ведь у него была поддержка самого президента России.

Кто б мог тогда подумать, что дело о контрабанде мебели так повернется? Кто б мог тогда подумать, что вскоре не станет ни того президента, ни той России? Не из-за контрабанды, разумеется, – из-за людей, которые стояли за тем уголовным делом о контрабанде. Они уничтожили многих людей, которые – как всегда бывает – даже не подозревали о своей причастности к большой политике. Они чуть не уничтожили и его, следователя Провоторова.

Если бы не старик Гольдшмидт, лежал бы сейчас Володя Провоторов на каком-нибудь второразрядном московском или питерском кладбище…

Он вспомнил, как мучительно приходил в себя в лондонской клинике, куда его привезли из аэропорта. Красные и желтые пятна перед глазами, рвота, сознание то возвращалось к нему и тогда он видел склонившихся над ним незнакомых людей, то пропадало – и он проваливался во мрак, кричал, бредил.

Путь из Москвы до Лондона тоже казался частью бреда. Какие-то мужчины в джинсовых куртках привезли его в Шереметьево и сдали девушке – жгучей брюнетке в шляпе с невероятно широкими полями. У нее была красная сумочка. В самолете он несколько раз терял сознание. Приходя в себя, видел шляпу с невероятно широкими полями. И красную сумочку. Больше ничего. Только шляпа да сумочка. Из самолета он вышел на подгибающихся ногах под насмешки пасаажиров: «Дорвался до дьюти-фри, соотечественник!» Очнулся в больничной палате – оливковые стены и потолок, сосредоточенные лица врачей, точнее, их внимательные глаза поверх марлевых масок. А где шляпа? Где сумочка? Была ли вообще жгучая брюнетка? И как им удалось за такое короткое время, – а времени, можно сказать, было просто в обрез, – разыскать его загранпаспорт, купить билеты, пройти все эти формальности в аэропорту – таможню, погранконтроль?

Он спросил об этом у Левки, когда пришел в себя по-настоящему и увидел старого питерского друга на стуле у окна в оливковой палате.

«Девушка! – воскликнул Левка. – Чего угодно ожидал, только не этого! Девушка! Провоторов – и вдруг о девушках!»

«Я серьезно…»

«А если серьезно, то этой девушке под шестьдесят. Забудь о ней, Володя: времена настали вон какие, а она в Россию вернулась, ей там жить».

По выходе из госпиталя он поселился у Левки в его лондонской квартире. Ему отвели небольшую гостевую комнатку на втором этаже с видом на табачный магазин. Над входом в магазин висела замысловатая вывеска с наезжавшими друг на дружку буквами. Провоторов вспомнил, что видел такую то ли в романе Диккенса, то ли у Конан Дойля. Да и весь этот уголок Лондона напоминал ту самую старую добрую Англию из детских книг: красные почтовые ящики и телефонные будки, почтальоны в фуражках, мальчики на велосипедах. Разве что мальчики были чернокожими, а у «бобби», лондонского полицейского, вокруг высокого шлема красовалась чалма.

Сидя у окна, он пытался сосредоточиться, вспомнить все, что произошло с ним в Москве. Даже начал что-то записывать в широком блокноте, купленном в диккенсовской табачной лавке у китайца.

Он не стал делать из своих занятий секрета. А когда Левка удивленно поднял брови, пробормотал:

- Я не правозащитник, а прокурор. За всю страну я, конечно, не отвечаю, но дело есть дело. Незакрытое дело. А дела надо доводить до конца, есть такое правило, Лева.

Глава 1. В Розовом доме

Владимир Провоторов не верил в предчувствия.

Его мать, терапевт с большим опытом, говорила: «Это гипертензия, Володя, а вовсе не интуиция. У гипертоников при повышении давления, как правило, возникают тревожные ощущения, им начинает казаться, что они предчувствуют что-то… часто – недоброе. А это всего-навсего давление».

С давлением у Провоторова все было в порядке, но с самого утра его не оставляла тревога. Все началось со звонков на мобильный. Звонили, он говорил: «Да», затем следовала пауза – кто-то дышал в трубку – и отбой. И так несколько раз. При этом номер звонившего не определялся. Может, это кто-то просто ошибся номером. Бывает, успокаивал себя Провоторов. Это же Москва. Хотя, конечно, трудно назвать случайными звонки в шесть утра. А вчера вечером на эскалаторе в метро красивая старуха в шляпке вдруг сняла черные очки и перекрестила его.

И здесь, в здании Генпрокуратуры, тревога не оставляла его ни на минуту. В коридорах, в лифте, даже в кабинете он чувствовал чей-то взгляд – холодный, немигающий, недобрый. «Это уже похоже на паранойю, – нервно посмеивался он. – Мистика какая-то». Но в этом здании никакой мистики нет и быть не могло, хотя по концентрации зла, собранного здесь в бумажных папках уголовных дел и в компьютерных файлах, с ним могли посоперничать разве что Лубянка или Кремль.

Наверное, все дело в усталости. Он проводил в кабинете по двенадцать часов в сутки, иногда выезжал в следственный изолятор на допросы. Поздно вечером – номер в гостинице. Засыпал, едва коснувшись головой подушки. Подъем в шесть утра. И так – каждый день.

Разумеется, он не жаловался. Это ведь только в телевизоре расследованиями убийств и разбоев занимается милиция, а в действительности все особо тяжкие преступления и преступления с участием несовершеннолетних – исключительная компетенция прокуратуры. Исключительная компетенция – значит, усталость, переутомление и подозрительные звонки в шесть утра.

А еще эта Москва…

Владимир Провоторов невзлюбил Москву со второго взгляда. В детстве, когда отец учился в академии и они жили в Москве, он воспринимал этот город совсем иначе. Тогда он уже начал привыкать к переездам из гарнизона в гарнизон, и Москва стала для него лишь очередным перевалочным пунктом. Да и запомнилась-то она ему фрагментарно: несколько магазинов, скверик с качелями, номер в гостинице, мебель с черными инвентарными номерами.

По-настоящему родным городом для него стал Санкт-Петербург. Может быть, потому, что там он сделал самую продолжительную в своей жизни остановку. Раза два-три ему пришлось бывать в столице по делам службы. Впечатления о Москве сложились, понятное дело, отрывочные. Это была столица империи, город с крепостью в центре, за мощными стенами которой, как в Средние века, пряталась власть. Впечатление это смягчалось разве что ярким, красочным, как яраморчный петух, храмом Василия Блаженного.

Как-то вечером он вышел из метро на Охотном ряду и замер, пораженный открывшимся зрелищем. На другой стороны Манежной площади, за решеткой Александровского сада в голубоватом свете прожекторов возносились в ночное небо башни древней твердыни, над которыми горели красные звезды. Да, в этом зрелище было что-то волнующее, торжественное, громоздкое, что-то архаическое и бесчеловечное.

Вот, наверное, в чем было дело.

Сталинский ампир, которым стало модно сейчас восхищаться, придавал Москве черты бесчеловечного, холодного, угрюмого города. А Петербург, который раньше было принято обвинять в холодности, по контрасту с этой Москвой казался легким, почти воздушным, кружевным – и очень человечным городом. Городом для людей, а не оплотом власти.

Но тогда это было впечатление гостя. Сейчас же, прожив в Москве почти два года, он невзлюбил Москву по-настоящему, всей душой. Ему не нравилось в столице почти все, в особенности июльская жара и пробки, понты и безвкусная роскошь, суета и хамство, давка в метро и его маленький душный кабинет в здании Следственного управления Генпрокуратуры в Техническом переулке. Кто-то сказал ему, что окрестные жильцы называют здание Следственного управления «розовым домом» – из-за цвета облицовки. Она была мутно-розовой с красноватым оттенком, а по вечерам казалась лиловой. Вокруг – забитые машинами узкие улочки, непрестанный скрежет трамваев, вечная гарь над улицей Радио, которую от здания прокуратуры отделял жидкий сквер.

Череду исторический событий, в результате которых город на Неве перестал быть главным городом страны, Провоторов, чувствовавший себя уже давно истинным питерцем, считал великой несправедливостью. И даже сегодня, думал он, все еще происходят вещи странные и неправильные по своей сути: вместо того чтобы вернуть городу былое имперское величие, аристократический Питер сделали инкубатором кадров для мелкобуржуазной и циничной Москвы, где людей перемалывают, как в гигантской мясорубке. Иногда ему казалось, что люди здесь, в Москве, с подлинным воодушевлением могут говорить только об одном – о деньгах.

Москвичи считают Питер провинцией. Если бы не было этого извечного антагонизма, размышлял Провоторов, можно было бы принимать Москву такой, какая она есть, – бездушным азиатским мегаполисом. Но он, этот мегаполис, как огромная воронка, затягивает остальную Россию. Впрочем, наверное, это особенность переживаемого времени: сделай сегодня столицей, например, Тотьму, – которая, кстати, древнее Москвы, – и вскоре этот десятитысячный город обзаведется все теми же столичными качествами – понтами, хамством, безвкусной роскошью и погонится за деньгами… Ну разве что давки в метро не будет – хотя бы до тех пор, пока там не построят метро.

Провоторов дал волю мизантропии: он вспоминал, как вчера на обеде в столовой один коллега, с которым они были едва знакомы, решил пошутить и выдал пошлый скетч про «поребрики» и «булки».

Москвичам почему-то смешно от того, что в Санкт-Петербурге так называют бордюрные камни и батоны хлеба. Эту шутку Провоторов знал, и реакцию на нее окружающих было легко предугадать: все весело смеются и обсуждают другие не менее забавные, по мнению столичных обывателей, особенности питерской лексики, это сейчас модно в Москве. В Питере действительно говорят не так, как в столице. Но почему никого не интересовали особенности уральского говора в те времена, когда президентом страны был выходец из деревни Будки?

«Раньше Итальянская улица в Питере называлась улицей Ракова. Там находится торговый пассаж, пародия на московский ГУМ. У пассажа два входа: главный с Невского проспекта и задний – с той самой улицы, – веселил компанию коллег все тот же острослов. – В советское время в пассаже иногда давали какой-нибудь дефицит, а ленинградцы не знали, который из входов откроют первым, и с раннего утра на всякий случай выстраивались в две очереди – на Невском и на улице Ракова. И вот когда покупателей запускали с заднего входа, бабульки из очереди бежали по проспекту с авоськами и кричали: «С Ракова дают! Сракова дают! Сракова дают!»

Все хохочут, возражать и спорить в такой ситуации бессмысленно. Вот еще одно питерское словечко, которое Провоторов мысленно примерял к любителям пошлых шуток про Питер, – «быдло». Впрочем, эти же любители языкознания говорят «осужденный» и «возбуждено» с ударением на «у», а когда им, не дай бог, приходится выступать перед телекамерами, бекают, мекают и вообще производят впечатление больных дислексией.

Провоторов вспомнил «дело ЮКОСа». Ну да, что там ни говори, это дело стало почти полным провалом прокуратуры. И не потому, что не удалось собрать доказательства вины подсудимых, а потому, что прокурорам оказалось не под силу убедить общество в своей правоте. Люди были поражены корявыми, сбивчивыми речами обвинителей, которые выглядели и говорили как двенадцатилетние двоечники у доски. На этом фоне гладкие речи адвокатов казались просто верхом совершенства, а сами адвокаты – чуть ли не гениями и воплощением справедливости. А ведь доказательственная база, собранная прокуратурой, была очень сильной, и справедливость была на ее стороне.

Обидно. Телевидение сыграло с прокурорами злую шутку.

Провоторов, понятное дело, не любил журналистов, которые выставили его коллег на посмешище, но ведь надо же признать, что адвокатов-то выставить на посмешище им не удалось…

Наверное, вдруг подумал Провоторов, разница между адвокатами и прокурорами такая же, как между частными фирмами, которые вынуждены каждый день доказывать свою эффективность, и неповоротливыми госпредприятиями, которые до сих пор видят только одного покупателя – Кремль. А какой из Кремля покупатель?..

Впрочем, московские коллеги хоть и посмеивались над питерскими словечками и обычаями, но грань не переступали. К Провоторову присматривались – кто открыто, кто исподтишка. Коллеги пытались понять, чем этот провинциал так угодил начальству? Почему этого совершенно серого с виду человека вдруг выдернули из безвестности и пригласили в Москву? Все сходились на том, что Провоторов учился на юрфаке Лениградского университета, а сейчас одного этого факта достаточно, чтобы сделать карьеру.

Понятное дело, в те времена, когда Провоторов учился на юрфаке ЛГУ, никто и не подозревал, чем по прошествии лет станет для страны Питер и до каких чиновничьих высот поднимутся выпускники этого факультета. Карьера самого известного его выпускника, ныне первого лица государства, тогда только начиналась. А если сверять жизненные вехи Провоторова с датами, указанными в официальной биографии президента страны, то когда Провоторов писал дипломную работу по криминалистике, президент уже работал в советской разведке. Вот он был коренным питерцем.

А кто такие коренные питерцы, Провоторов знал. Они встречались среди университетские преподавателей, сослуживцев, подследственных и свидетелей. Однако так же хорошо он знал, что коренных ленинградцев в Питере было мало, так же как в Москве – коренных москвичей.

В питерской прокуратуре местных почти не было, потому что каждый начальник считал за правило брать на работу земляков, однокурсников, родственников, однокурсников земляков родственников или родственников чьих-то земляков. Прокурора Питера назначали из Москвы, а столичная кадровая политика в свою очередь основывалась на принципах местничества и непотизма и зачастую прямо зависела от того, откуда родом нынешнее руководство Генпрокуратуры. К слову, в России на госслужбу всегда попадали именно таким образом, исключения были редки – к ним относился Провоторов: у него не было протекции ни в Питере, ни в Москве. Но такие люди, как он, тоже были нужны, иначе работать было бы некому.

Так вот, эти самые коренные ленинградцы были вымирающим классом, людьми пожилыми, которые ностальгировали по советскому прошлому и съедали «булку» до последней крошки, как блокадный паек. А назойливый весельчак в столовой никак не мог сойти за коренного москвича хотя бы потому, что говорил как деревенский: так гэкают и растягивают гласные где-нибудь на юге, например, в Ростовской губернии.

Вообще же все эти разговоры о коренных москвичах и питерцах часто его смешили: «В конце концов питерским губернатором назначили хохлушку. Никто сейчас и не вспоминает, что на самом деле она из Харькова. Она и сама об этом забыла, судя по всему. А московский мэр – сын тверского плотника и башкирской крестьянки – считает себя коренным москвичом. Почему бы и нет?»

Телефонный звонок вернул следователя к реальности. Звонил старый дисковый аппарат, который стоял на подоконнике. На столе места для телефона не оставалось, он был завален бумагами. Вообще все свободное пространство в кабинете занимали папки с делами, они лежали на полу, на сейфе и на шкафу.

- Владимир Андреевич? Это Лукин. За вами с Большой Дмитровки выехала машина. Юрий Станиславович ждет вас. Ауди – 020.

Лукин был помощником заместителя генерального прокурора – Серебрякова, самого авторитетного, влиятельного и опасного человека в Генеральной прокуратуре, который вот уже почти два года опекал следственную бригаду Провторова.

- Есть, выхожу, – ответил Провоторов.

Это военное словцо – «есть» – любили ввернуть не только люди в погонах, им заканчивали телефонные разговоры и многие чиновники.

Он положил в портфель толстую папку-скоросшиватель, пристегнул галстук на резинке, надел синий прокурорский китель с полковничьими погонами и фуражку. Провел ладонью по пуговицам – все ли застегнуты – и приложил указательный палец к козырьку фуражки, проверяя, ровно ли сидит. Палец должен был оказаться точно посередине козырька – на одной линии с носом. Так делал и отец, собираясь на службу.

Странно, однако, что за ним отправили служебную машину заместителя генерального прокурора Серебрякова. Странно и то, что Лукин позвонил не на сотовый, а по городскому телефону. Но Провоторов давно взял за правило ничему не удивляться. «Что ж, тем лучше. Своим ходом добирался бы минут сорок, а на спецтранспорте с мигалкой долечу за пять минут. Похоже, что-то срочное». Жаль, что его не предупредили заранее, не успел подготовиться к докладу, придется формулировать на ходу. А импровизация не была его сильной стороной.

Провоторов вышел из кабинета, запер дверь на ключ и пошел к лифту, на ходу проверяя сотовый телефон, работает ли. Все в порядке. В душе опять всколыхнулась неясная тревога, он шепотом чертыхнулся – бежавшая по коридору длинноногая блондинка из пресс-службы удивленно посмотрела ему вслед.

У первого заместителя генпрокурора Серебрякова Провоторов был два года назад, в тот самый день, когда прибыл в Москву в командировку. Его только что назначили руководителем следственной группы по делу о контрабанде мебели в торговом центре «Грандис», оставив в штате питерской прокуратуры.

Серебряков сидел тогда в своем огромном полутемном кабинете за большим Т-образным столом, погруженный в изучение каких-то бумаг, и даже не взглянул на Провоторова. Выслушав короткий рапорт, сказал лишь, что раз в месяц ждет подробного отчета о ходе расследования.

А через три месяца, когда Провоторов отправил Серебрякову на согласование постановление об аресте одного из обвиняемых и пачку других документов, замгенпрокурора позвонил ему на сотовый. В голосе Серебрякова Провоторов уловил, как ему показалось, нотки доброжелательности, замгенпрокурора похвалил за работу.

Но это, конечно, ничего не значило. Всем было известно, что настроение у замгенпрокурора меняется по нескольку раз в день. Коллеги много рассказывали о патологической мстительности, коварстве и грубости Серебрякова, который в гневе не выбирал выражений и без стеснения крыл подчиненных матом. Говорили и о том, что он не любит церемониться с неудачниками. Серебряков не раздумывая поставит крест и на карьере Провоторова, как делал это много раз с другими. Причем сделает это с садистским наслаждением – только дай повод.

Провоторов, конечно же, не был рядовым следователем. Его вызвали в Москву и поручили руководить расследованием дела «Грандиса» по высочайшему повелению. В газетах писали, что к назначению Провоторова имел отношение сам президент. Руководителем следственной группы назначили человека, которого нельзя было заподозрить в связях, к примеру, с противоборствующими олигархическими группировками, с «тамбовскими» или «солнцевскими».

О заместителе начальника отдела по расследованию особо важных дел прокуратуры Петербурга Владимире Провоторове в Москве никто вообще ничего не знал.

Было известно, впрочем, что среди питерских коллег ходили легенды о педантичности и работоспособности неподкупного Провоторова. В газетах писали также, что это хитрый тактический ход и что Провоторов якобы приходится родственником кому-то из высокопоставленных питерских в Москве. Последнее было полной чепухой, но даже такие слухи накладывали на следователя большую ответственность.

А о риске он не забывал ни на минуту, понимая, что в случае неудачи падение может стать чертовски болезненным, сокрушительным. Уж об этом позаботятся – и не только Серебряков. Прецедент был: его предшественника, следователя Следственного комитета при МВД Белякова, не позволив даже завершить расследование дела «Грандиса», отдали под суд за превышение должностных полномочий, и он чудом отделался условным сроком. Так что дело было горячее – обжечься можно было на всю жизнь.

Он вскоре привык ко всему – к шепоткам за спиной, к постоянному напряжению, даже к топтунам, которые издали пасли его. Поначалу слежка его возмущала, но начальство было настроено однозначно: «Следят не за тобой, а за теми, кто может следить за тобой. Это в твоих интересах и в интересах дела». Провоторов смирился с неприметными людьми, которые ходили за ним с утра до вечера. И он, конечно, не верил в то, что эти люди следят только за теми, кто может следить за ним. Следили еще и за ним, это он прекрасно понимал, собирали возможный компромат – на всякий случай. Вдруг следователь, например, клюнет на взятку? Да и вообще, мало ли как дела повернутся…

Каждое утро, проснувшись и еще лежа в постели, Провоторов мысленно готовил себя к самому худшему, но ничего плохого пока не происходило.

Два года назад прокурор Петербурга Ненароков напутствовал Провоторова перед командировкой в Москву: «Это дело государственой важности, Володя. Враги хотят замарать им президента, его друзей и Питер. Ты умеешь работать, ты один из наших лучших следователей, поэтому дело поручили тебе. Вкратце поясняю задачу: ты должен сделать так, чтобы, когда передашь дело в московский райсуд, там не было упоминаний об уважаемых в Питере людях. Тебе скажут, кто эти люди. И никаких упоминаний о Северо-Западном таможенном управлении».

Провоторов сухо заметил, что любой студент-первокурсник знает о принципе подсудности: уголовное дело должен рассматривать тот суд, в территориальной юрисдикции которого было совершено преступление.

Накануне он успел прочитать справку о деле «Грандиса». В справке указывалось, что контрабандный товар пересек таможенную границу в Петербурге. Вот следователь и сказал начальнику, что по всем признакам дело должно быть передано в суд Кировского района Петербурга, где располагалось Северо-западное таможенное управление.

Ненароков нахмурился: «Ты этого не говорил, я этого не слышал, Володя. Ты не хуже меня знаешь, что жизнь сложнее наших о ней представлений, а закон никогда не поспевает за жизнью. И ты уже не в том звании, чтобы не учитывать государственных интересов. Вот и нечего выё… В Москве поступишь в распоряжение самого Серебрякова. Вводные по ходу дела будешь получать от него лично. Если справишься, получишь все, что пожелаешь. Я в тебе уверен», – хмуро завершил напутствие Ненароков.

Вернувшись к себе в кабинет, Провоторов снова открыл тонкую папочку с инофрмационными материалами о таможне и деле «Грандиса».

К середине 90-х годов в России практически не осталось компаний-импортеров, которые не искали бы способов уклонения от уплаты таможенных пошлин в полном объеме. Объяснялось это просто: импорт товаров народного потребления как таковой лишился бы коммерческого смысла, согласись бизнесмены на предложенные государством правила игры. Трудно сказать, какими соображениями руководствовались таможенные чиновники, вводя новые правила и инструкции, но, как рассказывают ветераны российского бизнеса, результат был достигнут впечатляющий: таможенники вынудили коммерсантов перейти на «серые» и «черные» схемы импорта.

Еще 23 ноября 1999 года председатель Государственной думы написал главе правительства на официальном бланке следующее письмо, помеченное исходящим №1.1-01423:

«Таможенный комитет Российской Федерации готовит предложения по совершенствованию таможенной политики. В связи с этим прошу Вас ознакомиться с точкой зрения российский предпринимателей, озабоченных «черным» и «серым» бизнесом при растаможке импортной мебели. Огромные деньги уходят из государственного кармана.

Начиная с 1992 года, импорт готовой мебели и частей мебели в Россию был огромным, так как таможенные пошлины составляли с начала 1992 года 5% от стоимости товара. Далее, начиная с 1993 года, пошлины были повышены до 15%, потом до 20% от стоимости. Многие коммерсанты работали на депозите по таможенным платежам, это было выгодно: по приходу груза просто списывались платежи, и не было проблем. Например, машина румынской мебели со спальнями (средний класс) стоила $12000-15000 + $3000 (20% пошлина), итого — $18000 за 12-15 комплектов, что за один комплект составляет примерно $1200.

Мы приводим пример не случайно, далее будет понятно почему.

В такой геометрической прогрессии начали повышаться пошлины и цены. Далее был введен в 1993-1994 годах НДС (Приказ №94 от 11.03.94), который взимался уже со стоимости + таможенные сборы + таможенная пошлина, что равнялось такой формуле:

Цена товара на фабрике	Стоимость транзита	20% пошлина	Итого	НДС 20%	За комплект
$1000	$20	$204	$1224	$244	$1468

Надо заметить, что эта пошлина и НДС увеличили себестоимость товара на 50%. Приблизительно с конца 1995 года – начала 1996 года была введена запретительная пошлина на мебель и комплектующие детали (Приказ №258 от 26.04.96), которая не вписывалась ни в какие понятия бизнеса. Это привело к резкому снижению импорта мебели и к увеличению «черного», «серого» импорта. Например, новая пошлина составила 2 экю ($2,34) за 1 кг веса + НДС 20%».

Озабоченность спикера нижней палаты парламента ситуацией вокруг абсурдных таможенных пошлин была вполне обоснованна. Очевидно также, что в качестве примера он мог бы привести любые другие импортные товары, от которых, несмотря на все таможенные препоны, ломились полки российских магазинов и которыми были забиты склады. Но мебель была выбрана не случайно.

В одной деловой газете был напечатан монолог бизнесмена, который на условиях анонимности рассказал типичную для мебельного бизнеса историю:

«В середине 1990-х в Москве открылось очень много мебельных магазинов, и не случайно. Профитность этого бизнеса была высокой. Продавая мебель, предприниматели делали несколько цен, но пошлины и налоги никто не платил. В 1996 году ко мне пришел человек, который предложил вложить деньги в мебельный бизнес и получать за месяц 100% прибыли. Мне стало интересно, и я вложил деньги.

Оказалось, что таможню почти никто не платит, а мебель ввозили даже под видом шарикоподшипников. Так было более десяти лет назад, не изменилась ситуация и сегодня, хотя профитность мебельного бизнеса уже не та – рынок слишком насыщен. «Белого» завоза мебели не было и нет, у импортеров свои таможенные брокеры и свои таможни. Теоретически в страну можно ввезти что угодно. Подумайте сами, таможенник уже получил от импортера свои деньги, будет ли он вскрывать контейнер и проверять, что в нем».

Вокруг Государственного таможенного комитета началась настоящая война, противоборствующие стороны задействовали прессу и тяжелую артиллерию в лице все того же спикера Госдумы и даже высших должностных лиц генпрокуратуры, инициировавших проверки таможенных органов. В ходе этих проверок выяснилось, что к таможенным правонарушениям могут быть причастны высокопоставленные сотрудники правоохранительных органов и спецслужб. Добытые генпрокуратурой сведения могли бы стать поводом для возбуждения десятков уголовных дел, но были возбуждены только два, хотя и очень громких: дело о контрабанде китайского ширпотреба, к которому оказались причастны большие начальники из ФСБ, впоследствие уволенные, и так называемое дело «Грандиса».

Скандал дорого обошелся тогдашнему руководству таможенного комитета. Его главу, к примеру, вскоре освободили от должности и сослали на дипломатическую работу в одну из небольших стран юга Европы, которую российские туристы любят за разумные цены, дешевое вино, морепродукты и безмятежность.

Девяти фигурантам дела «Грандиса», среди которых были владелец торгового центра Сергей Хомяков и сотрудники афиллированных компаний, предъявили обвинения в контрабанде и фальсификации документов. Весной 200… года Хомякова и еще троих человек арестовали и поместили в СИЗО, в отношении остальных следствие ограничилось подписками о невыезде. Хомякову и сотоварищи инкриминировали организацию в торговом центре «Грандис» торговли контрабандной мебелью, хотя эта мебель ввозилась компаниями, арендовавшими площади в торговом комплексе, а вовсе не самим Хомяковым. Арендаторы напрямую не были связаны с Хомяковым.

Когда Провоторов только начал знакомиться с делом «Грандиса», в глаза ему бросилось множество несуразностей, причем обнаружить их мог бы даже начинающий юрист. Например, следствие велось в Москве, хотя должно было бы проводиться в Петербурге, где контрабандная мебель пересекла таможенную границу. Если преступление совершено в Питере, то там, согласно закону, оно и должно быть расследовано. При этом среди подозреваемых и обвиняемых не оказалось ни одного сотрудника Северо-Западного таможенного управления, ни одного питерского таможенника, к прямым обязанностям которых относится борьба с контрабандой и обеспечение уплаты импортерами всех предусмотренных законом таможенных сборов.

Изъятая в рамках следствия мебель, а это сотни контейнеров, была увезена в неизвестном направлении, и никто не мог сказать, что стало с дорогостоящими гарнитурами и изысканными аксессуарами из Италии, Франции и Испании.

Интересно и то, что торговый центр «Грандис» продолжал исправно функционировать и даже проводил рекламные компании на телевидении. А тем временем Хомяков заявлял на судебных заседаниях и в многочисленных письменных обращениях в СМИ и к чиновникам из камеры СИЗО (он передавал их через своих адвокатов), что его дело – это тот самый ларчик, который просто открывается: его недруги ловко воспользоваться ситуацией, чтобы присвоить «Грандис» и немалую прибыль, которую приносил этот крупнейший в Европе мебельный торговый центр. И это было похоже на правду. Пресса – опять эта пресса! – подхватила эту версию и всячески ее муссировала.

Провоторов не очень хорошо понимал, почему это незначительное по всем признакам дело так интересует больших людей, да и, сказать по правде, не хотел понимать.

Семь лет назад дело «Грандиса» было возбуждено в первый раз, но вскоре закрыто. Через четыре года замгенпрокурора Серебряков подписал постановление о повторном возбуждении дела, и за два года работы Провоторов и его подчиненные установили, что контрабанда в «Грандисе» нанесла государству ущерб на 500 тысяч долларов США, а такая сумма по нынешним временам не потрясала воображение. Именно столько – 500 тысяч долларов – импортеры мебели из «Грандиса» не доплатили таможенных пошлин в бюджет страны. Если разделить полмиллиона долларов на девятерых обвиняемых, получалось всего по 56 тысяч долларов на человека. Это, конечно, огромные деньги для владельца стареньких «жигулей», отдыхающего каждое лето в Анапе, но не для тех, кто на собственном самолете летает загорать во Флориду. Еще на одно «дело ЮКОСа» вся эта история явно не тянула. Вменить подследственным в вину сокрытие от государства большей суммы при всем рвении и желании – ну никак не получилось бы. Не было ее, этой самой суммы.

Прошлым летом в поисках следов дела «Грандиса» Провоторов летал в командировку в Уругвай, где была зарегистрирована одна из фирм, обвинявшихся в контрабанде мебелью.

Учредителя найти не удалось – по указанному в документах адресу находились трущобы, в которых проживали просто-таки фольклорные бродяги и нищие. Покосившиеся лачуги из кривых досок, мухи, тощие поросята, голодные псы, громкая музыка, мальчишки, мечтающие стать бандитами или футболистами, и девчонки, мечтающие выйти замуж за бандитов или футболистов…

Уругвайские коллеги долго пытались вытянуть из этих людей хоть какую-нибудь информацию, но те не ответили ни на один из их вопросов, потому что, похоже, и впрямь ничего не знали.

Через неделю томительного ожидания и вынужденного безделья в Монтевидео – из гостиницы можно было выйти только вечером, когда спадала жара, но в это время улицы заполоняли бандиты и проститутки, – в одном из банков ему по ходатайству местной прокуратуры предоставили информацию о состоянии счета фирмы-однодневки. Велико же было разочарование Провоторова, когда он наконец получил справку. В ней говорилось, что на счете фирмы всего 20 долларов и 45 центов. Поездка оказалась абсолютно бессмысленной. Впрочем, когда бы еще Провоторов побывал в Южной Америке за казенный счет?

У руководителя следственной бригады по делу «Грандиса» вообще был карт-бланш на любые предусмотренные законом следственные действия, даже на такие затратные, как обошедшаяся в астрономическую сумму двухнедельная командировка в Уругвай. А до того была еще и поездка в Германию, тоже безрезультатная: пустой счет, фальшивый адрес. В планах была и командировка в США, но и на ее результаты следователь особенно не рассчитывал.

В конце концов, утешал он себя с усмешкой, не в России придумали все эти офшорные схемы, подставные фирмы и прочие способы ухода от налогообложения – русские бизнесмены лишь воспользовались богатым мировым опытом. И, кстати, разве это не свидетельствует о том, что Россия перестает быть тоталитарным государством, в котором власть узурпирует даже право на преступление?

Готовность скупого начальства тратить деньги налогоплательщиков на загранкомандировки и вообще вся эта странная возня вокруг дела «Грандиса», конечно же, имели объяснение. Но Провоторов никогда не задавал лишних вопросов, предпочитая ждать, когда ответы появятся сами. Он знал об этом свойстве каверзных вопросов – ответы на них либо приходят сами, либо никогда.

Он играл и будет играть по правилам, иначе система просто сожрет его. Он понимал, хотя прямо ему об этом никто пока и не говорил, что обвиняемые по делу «Грандиса» должны получить сроки и сесть в тюрьму. Значит, получат и сядут. Сколько бы они ни украли, если вообще что-то украли.

Студентом Провоторов много размышлял об очевидных противоречиях между теорией и правоприменительной практикой. Вопросы, которые он тогда задавал преподавателям на лекциях и семинарах, казались ему сейчас до смешного наивными. Его идеалистические представления о правосудии и справедливом наказании окончательно развеялись на стажировке в районной прокуратуре, куда его направили после второго курса. За два месяца стажировки он понял, что в советской, а теперь и в российской действительности наказание чаще всего назначает не суд.

Когда-то, на заре советской власти, судьи должны были руководствоваться при вынесении приговоров так называемым пролетарским правосознанием. То есть рабочий, пойманный на воровстве, заслуживал порицания, а буржуй – расстрела. Позднее, когда времена настали травоядные, на смену пролетарскому пришло так называемое социалистическое правосознание, когда деревенского мужика за пьяную драку с соседом карали сильнее, чем, например, генерала за использование рабского труда солдат. Социалистическое правосознание вроде бы кануло в Лету. А что взамен? Судили, исходя из соображений целесообразности. Или, как выразился один беглый олигарх, «по понятиям».

В жертву этим «понятиям» приносились и принципы права, и люди. Вольно или невольно оказавшись в поле зрения правоохранительных органов, тысячи людей попадали в жернова бездушной машины следствия, годами сидели в переполненных СИЗО, невиновные вместе с ворами, убийцами и насильниками, здоровые — с больными туберкулезом, гепатитом и СПИДом. Что это, если не наказание и не пытка? Нужны ли суды, если даже следователь Провоторов одним росчерком пера может отправить подследственного в пыточную камеру? Он много раз делал это и еще неоднократно сделает, таковы правила игры. Правосудие продиктовано не справедливостью, а целесообразностью, это Провоторов понял давно и усвоил твердо.

(Продолжение)

Глава 2. На белой даче

«На обед я, конечно же, не успеваю, — думал Провоторов в коридоре у дверей лифта. — Ну, ничего. Вечером чего-нибудь перехвачу».

Он жил в гостинице, на которой не было никакой вывески. Командированные прокуроры, съезжавшиеся в Москву со всей России, называли ее «казармой». Хотя ничего казарменного там не было, кроме разве что строжайшей пропускной системы. Обслуга жалела «мальчиков», оторванных от семей и вынужденных обедать на бегу, а ужинать в полусне, и всегда держала для них наготове чай и печенье. Провоторов был в «казарме» старожилом.

Выйдя на улицу, он почувствовал, как жара обволакивает тело и проникает внутрь. Июльская сауна в Москве. Провоторов пытался сосредоточиться, отгоняя мысли, не имеющие отношения к работе. Ему всегда удавалось держать себя в руках, не обнаруживать при посторонних дурного настроения, и вот на тебе – напугал эту блондинку из пресс-службы. Вспомнилась снова красивая старуха, перекрестившая его в метро: такой взгляд был у матери, когда она крестила отца, лежавшего в гробу. Провоторов передернулся, встряхнулся, отгоняя дурные мысли, и прибавил шагу.

Черная «Ауди» уже ждала его.

Сквозь тонированные стекла таких автомобилей не видны пассажиры. Для них не существует пробок, и в исключительных ситуациях водители таких машин могут нарушать правила дорожного движения. Но исключительный случай – понятие растяжимое. Случалось, что они сбивали насмерть людей и мчались дальше. Им запрещено останавливаться, безопасность высокопоставленного пассажира важнее жизни замешкавшегося посреди дороги простого гражданина. По закону, машин со спецсигналами – с «мигалкой», стробоскопами и «крякалкой» — в стране должно быть всего несколько десятков, только у высших должностных лиц, но в одной Москве их – сотни.

А «Ауди» с флаговым номером 020, поджидавшая следователя, — это была машина Серебрякова. Автомобиль, отливавший черным лаком, как концертный рояль, стоял у главного подъезда здания Генпрокуратуры в Техническом переулке, и все видели, что машина самого Серебрякова приехала за Провоторовым.

Спешащие по своим делам сотрудники оглядывались. Провоторов спиной ощущал их заинтересованные взгляды.

Пока он шел по двору к автомобилю, с ним пару раз поздоровались коллеги, но он даже не понял, кто это был.

Подходя к «Ауди», Провоторов неожиданно замешкался: он никак не мог решить, какую дверь ему следует открыть, переднюю, чтобы сесть рядом с водителем, или заднюю, как это сделал бы человек со статусом, приличествующим такой машине. Скромность здесь ни при чем, просто в подобных ситуациях важно не только с достоинством дойти до цели, но и не испортить все в последний момент одним неловким движением. А вдруг задние двери заблокированы изнутри, думал следователь. Он будет дергать за ручку, и все поймут, что на самом деле он простофиля, который никогда не ездил спецтранспортом, а разве что в автозаке, милицейском «козле» или в допотопной «Волге» питерской прокуратуры.

Ритуалы для людей в погонах – неотъемлемая часть их жизни. Их служба не только подчинена инструкциям, но и пронизана, если можно так выразиться, инструктивным духом: расписано все – кто первым здоровается, кто кому звонит, кто где сидит, в какой туалет ходит – младший по званию знает свое место даже у писсуара. Но во всем этом нагромождении ритуальных предрассудков все-таки есть рациональное зерно: на «гражданке» ведь считается просто безнравственным, если подчиненный действует через голову непосредственного начальника, – а в мире людей в погонах этот моральный запрет закреплен уставом.

Правильное решение Провоторов принял на ходу: он потянул ручку задней двери, она легко поддалась, и на него из салона повеяло прохладой – в машине работал кондиционер.

Следователь было пригнулся, чтобы занять место на обтянутом кремовой кожей сиденье, но, заглянув в салон, замер. К такому повороту событий он точно не был готов. В полумраке салона сидели двое: в глубине у противоположной двери Серебряков и посередине — человек, которого Провоторов никогда раньше не видел.

- Владимир Андреевич, ну же, садитесь, у нас мало времени, — приветливо сказал замгенпрокурора. — Я думал, Лукин вас предупредил о том, что вы поедете не один. Ну-ну… – Серебряков снизошел до благодушно-шутливого тона. – Что это вы как барышня! У нас тут кондиционер работает. Или решили воздух на улице остудить?

Провоторов поздоровался, сел, портфель положил на колени и ухватился за него обеими руками. Он, конечно, понимал, что Лукин ничего не забыл: Серебряков хотел сделать сюрприз, сбить следователя с толку, чтобы тот чувствовал себя – хотя бы какое-то время – солдатом, столкнувшимся в самоволке с маршалом.

Машина плавно тронулась.

- Георгий Иванович, это тот самый питерский следователь по особо важным делам Владимир Андреевич Провоторов, о котором я вам рассказывал, — обратился Серебряков к второму пассажиру, и Провоторову показалось, что замгенпрокурора подмигнул. — На самом-то деле он, конечно, человек не робкого десятка. Лучше Володи в интересующем нас деле никто не разбирается, все-таки он непосредственно занимается им уже два года.

Серебряков запустил руку в портфель, лежавший рядом с ним на сиденье, достал какую-то бумагу и с невозмутимым видом протянул ее Провоторову.

- Ознакомьтесь-ка, Владимир Андреевич.

Это было письмо на гербовом бланке Федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков, адресованное президенту, генеральному прокурору и – Провоторов не поверил своим глазам – следователю по особо важным делам прокуратуры Санкт-Петербурга и Ленинградской области старшему советнику юстиции В. А. Провоторову.

Он углубился в чтение.

«Настоящим довожу до вашего сведения, что в результате проведенных сотрудниками ФСКН оперативно-следственных мероприятий в рамках расследования дела N (тут стоял номер дела «Грандиса») выявлены каналы поставок на территорию Российской Федерации тяжелого наркотика (кокаина) через порты Санкт-Петербурга и Архангельска. В ходе допроса сотрудниками ФСКН обвиняемого по делу N Козенко получена информация о лицах, причастных к контрабанде наркотиков, выявлены и ликвидированы каналы их распространения. Прошу учесть эти обстоятельства при расследовании дела N Генеральной прокуратурой РФ.

Начальник Управления оперативного обеспечения ФСКН, генерал-лейтенант Анатолий Бульбаш».

Следователь перечитал письмо еще раз. На нем стояла дата… ага, это три дня назад… Он напрягся, чувствуя на себе взгляды Серебрякова и этого Георгия Ивановича, который даже на мягком сиденье автомобиля производил впечатление человека, привыкшего держать спину прямо, как учат в военных училищах. Чего же эти люди ждут от него? Какой реакции?

Провоторов не понимал, при чем тут кокаин и почему он ничего не знает о том, что люди из наркоконтроля допрашивали его подследственного Андрея Козенко. Это же, черт возьми, серьезное процессуальное нарушение. Если наркоконтролеры пошли на такое нарушение, значит, они получили команду сверху. От кого? Не от Серебрякова, это точно, и вообще не из Генпрокуратуры. И почему допрашивали именно этого Козенко?

Тридцатипятилетний Андрей Козенко всегда казался Провоторову весьма загадочным персонажем. Его роль в деле «Грандиса» была технической: он всего лишь сопровождал контейнеры с мебелью из Питера до подмосковного Нарофоминска, где находился таможенный склад временного хранения, занимался оформлением таможенных деклараций и транспортных документов. Однако, увидев Козенко на первом допросе, Провоторов сразу же понял, что человек это не простой. Уж очень уверенно и даже дерзко он держался.

За полтора года до ареста на Козенко покушались, его автомобиль попал в засаду в Подмосковье. Машину обстреляли из автомата, водитель погиб, а сам Козенко получил серьезные ранения. Едва придя в себя, он уехал лечиться в Швейцарию, где у него, как выяснилось, был собственный дом в Альпах. Обстоятельства покушения Провоторов изучал по материалам уголовного дела, следствие по которому очень быстро зашло в тупик. Формально Козенко являлся заместителем гендиректора небольшой фирмы, торговавшей авиазапчастями, и связать покушение на него с его бизнесом сыщикам так и не удалось.

Одним из наиболее вероятных мотивов покушения следствие посчитало… отсутствие такового. То есть в конце концов следователи пришли к выводу о том, что киллеры просто обознались в сумерках, приняв автомобиль Козенко за машину своей настоящей жертвы, не имевшей отношения к «Грандису» и торговле мебелью.

Провоторов тщательно изучил материалы дела. В этом и было его преимущество перед многими коллегами: никто не мог с ним сравниться по части тщательности и склонности к систематизации. Он старался ничего не упускать, и чаще всего это ему удавалось. Это всегда непросто: взгляд следователя «замыливается», много раз натыкаясь на одни и те же факты, цифры, детали. Именно это, как правило, и подводило тех, кого Владимир Провоторов с детства называл шахматистами. Это ведь только дилетантам кажется, что главное преимущество шахматиста – умение держать в голове все детали, на самом деле шахматисты строят свои комбинации, опираясь на перспективные фигуры и принося им в жертву второстепенные. А именно они, второстепенные, и могут оказаться решающими. Для настоящего же следователя все пешки – ферзи.

Впрочем, изучая материалы следствия, Провоторову не пришлось особенно напрягаться, чтобы обнаружить множество нестыковок и явных ошибок. Кто-то очень хотел, чтобы дело о покушении на Козенко не раскрыли, и, судя по всему, этого с успехом добился. Смерть водителя и тежелые ранения Козенко списали на техническую ошибку киллеров. Одна несуразность наезжала на другую. Дело завалили, но Провоторов не желал знать, кто приказал это сделать. Это его не касалось. Он догадывался, восстанавливая в памяти странное поведение Козенко, что в подобных ситуациях речь, как правило, идет об обстоятельствах, детали которых не относятся к компетенции прокуратуры. Тут была какая-то другая игра, и поиск нитей, ведущих к Козенко, мог вывести прокуратуру на такие вершины, тень которых, может быть, накрывает всю страну.

Андрей Козенко был не единственным загадочным персонажем, связанным с делом «Грандиса». Два года назад ФСКН оперативно обеспечивала следствие – это была обычная практика: «на побегушках» у прокуратуры – в полном соответствии с законом – в интересах дела могли оказаться оперативники МВД, ФСБ и каких угодно спецслужб, располагающих необходимыми ресурсами. Наркоконтролеры прослушивали телефоны, просматривали электронные письма и вели наружное наблюдение за подозреваемыми, ведь в управлении генерала Бульбаша – самое современное оборудование и профессионалы с опытом работы в ФСБ.

В следственную группу по делу «Грандиса» входил подполковник Остапченко из ФСКН, которого, правда, вскоре отозвали, а Провоторов даже не успел с ним толком познакомиться. Но и первого впечатления было достаточно, чтобы понять: Остапченко не был обычным сыщиком. Он был похож скорее на разбогатевшего наркодилера: черный джип, дорогой костюм, дешевое высокомерие и быстрый оценивающий взгляд. Рассказывали, что Остапченко когда-то работал под прикрытием, а потом его перевели на штабную работу.

В следственной группе Провоторова подполковник Остапченко должен был отвечать за взаимодействие с оперативниками ФСКН. А теперь выясняется, что никакого взаимодействия и не было, каждый сам за себя: ФСКН разрабывала свою линию, кокаин, делая вид, что помогает расследовать контрабанду мебели. Хотя, если следовать закону, эти оперативники могли действовать только с санкции руководителя следственной группы, то есть Провоторова, и только в интересах дела. Они и действовали – в интересах своего дела. И допрашивали Козенко опять же без ведома прокурора. Ну недаром же Остапченко не понравился Провоторову с первого взгляда.

Он оторвал взгляд от бумаги и посмотрел на Серебрякова, который с любопытством наблюдал за подчиненным. Как энтомолог за букашкой.

- Ничего не понимаю, Юрий Станиславович, – проговорил Провоторов. – Могу сказать только вот что…

Он сделал паузу.

Так, значит, эти парни из ФСКН накопали в деле – если все это не блеф – свой кокаин, а он, опытный следователь, руководитель следственной бригады Генеральной прокуратуры, ни сном ни духом не знал об этих чертовых наркотиках, потому что в материалах дела на них и намека не было. Вот, значит, в чем штука. Вот, значит, почему вокруг этого заурядного мебельного дела такая свистопляска. Наркотики. В таких случаях говорят: как гром среди ясного неба. И все встает с ног на голову. В таких случаях ищут крайнего. Разумеется, крайний – он, старший советник юстиции Провоторов, который вдобавок еще и не заметил, как ребята из ФСКН обвели его вокруг пальца. Так что же, командировка закончена? На минуту он представил себе возвращение в Питер и свидание с прокурором Ненароковым. Н-да… Но почему так спокоен Серебряков? Или у начальства свои виды на перспективы этого дела? Какие же? Снять Провоторова с этого дела легче легкого, но это может вызвать вопросы: за что же отстранен следователь, назначенный на дело по высочайшей воле? Так что же задумал Серебряков?

- Ну что я могу сказать, Юрий Станиславович… – Провторов потер висок указательным пальцем. – У меня пятьсот тридцать один том материалов, и там нет ни слова о наркотиках. Обвиняемые уже знакомятся с делом, и через пару месяцев мы готовы передавать его в суд. – Провоторов говорил медленно, тщательно подбирая слова. – Наркотики, понятно, это новая квалификация, поскольку сейчас в деле только контрабанда и подделка документов. Если речь идет о переквалификации дела, то необходимо менять и план следствия. Мне нужен хотя бы один день, чтобы представить конекретные предложения на этот счет. – Он решил сымпровизировать, хотя и понимал, что Серебрякова на мякине не проведешь: – Ну а пока можно поручить кому-нибудь из моих ребят встретиться в «Матросской тишине» с Козенко и…

Он запнулся.

Серебряков широко улыбнулся и хлопнул следователя по плечу своей толстенной ручищей.

- Во-первых, Володя, Козенко уже нет в «Матросской тишине», он в специзоляторе ФСБ в Лефортово, а, может быть, еще где-то, у меня пока нет точной информации по этому поводу. Коллеги из смежного ведомства его от нас спрятали. – Серебряков коротко хохотнул, хотя ничего смешного во всем происходящем Провоторов не находил. – А, во-вторых, не волнуйтесь вы так. В этом нет вашей вины, и все это знают, а тем, кто не знает, я объясню. Мы пригласили вас потому, что хотим вместе с вами найти выход из весьма и весьма неприятной ситуации. Для многих очень неприятной, – с нажимом проговорил он. – Кстати, познакомьтесь. – Он повернулся к мужчине, который всю дорогу сохранял молчание. – Прошу любить и жаловать: Георгий Иванович Абрамов, заместитель руководителя администрации президента Российской Федерации, так сказать, не последний человек в стране.

Серебряков с Абрамовым весело переглянулись.

- Эта бумага не на одного вас, Володя, произвела шокирующее впечатление, поверьте, – уже серьезно продолжал Серебряков. – Кое-кто многое отдал бы, чтобы ее не было. Вы человек, от которого в деле «Грандиса» многое зависит, и мы решили пригласить вас и посоветоваться… Ну, что там, Сергей? Почему стоим? — раздраженно бросил он сидевшему рядом с водителем громиле, которого Провоторов сначала и не заметил. На громиле, впрочем, был хороший костюм. Ну да, Серебрякову полагается охрана, и странно еще, что за ними не следует экскорт. А может, и следует, только не выпендривается.

- Тут пробка, Юрий Станиславович. Скоро будем.

Провоторов наконец вздохнул с облегчением и в первый раз за всю поездку посмотрел в окно: слева была Триумфальная арка, еще левее и чуть впереди виднелся церетелевский Победоносец, гигантский мотыль на булавке, а в трех минутах езды справа — поворот на Рублевское шоссе.

Сверкая синими проблесками спецмаячка, ослепляя вспышками стробоскопов и оглушая звуками, противными человеческому слуху, они неслись вперед по разделительной линии. Слева и справа машины почти не двигались. «Сплошная двойная, — промелькнуло в голове у Провоторова. — По закону — лишение водительских прав».

Он как бы случайно обернулся – за ними почти впритык следовал джип с тонированными стеклами. Джип как джип. Шел по сплошной разделительной, ничуть не выпендриваясь.

Чуть слышно рокоча двухсотпятидесятисильным четырехлитровым двигателем, «Ауди» стремительно пронеслась через КПП, где чудом успели поднять шлагбаум, свернула направо, въехала в ворота и плавно остановилась.

Провоторов не знал, как называется это место, но находилось оно, скорее всего, в городской черте, потому что их свободный полет по Рублевке занял от силы десять минут.

Машина стояла на площадке перед пастельно-голубым двухэтажным домом с белым портиком и белыми колоннами в стиле сталинского классицизма. Так выглядели партийные дачи, которые когда-то показывали в постперестроечных детективах про исчезнувшее «золото партии».

По этой аллее, уходящей далеко в сосновый лес, мог бы прогуливаться Брежнев, а вместо «Ауди» здесь должен был стоять черный правительственный «ЗИЛ», весивший пять с половиной тонн и защищенный от любого стрелкового оружия броней Б-7. Провоторов где-то читал, что в советских правительственных лимузинах была зашита бронекапсула, и до сих пор такая бронекапсула, подарок из Москвы, зашита в «линокольне», на котором ездит президент США.

Шумели высокие сосны, садовник в спецовке окапывал цветы на клумбе.

- Прошу вас, господа, чувствуйте себя как дома, — с улыбкой сказал Серебряков, жестом показав в сторону крыльца. — Проходите. Поговорим о делах в моем кабинете.

Китель был тесен огромному Серебрякову, похожему на председателя колхоза старых времен, который держал хозяйство в кулаке, умел и на гармошке сыграть, и стакан водки выпить не морщась, и пьяному трактористу съездить по личности, чтоб «уважение не забывал». Серебряков напоминал здоровенных горластых актеров вроде Бориса Андреева и любил подчеркнуть, что он тоже – «родом из народа». Выступая однажды в телевизионном ток-шоу, замгенпрокурора с гордостью заявил, что он «махровый государственник и махровый русский мужик». Но верилось в это почему-то с большим трудом. Хотя «махровый» – да, это про него.

Все трое двинулись к дверям, поднялись по ступенькам, Серебряков с Абрамовым впереди, Провоторов – на полшага сзади. Охранник Серебрякова, Сергей, придержал дверь, пока хозяева входили в дом.

- Принесите чаю и чего-нибудь легкого перекусить ко мне в кабинет, — бросил Серебряков немолодой женщине в сером, встречавшей гостей в прихожей.

Комната замгенпрокурора в загородном доме выглядела гораздо уютнее его рабочего кабинета в здании Генпрокуратуры на Большой Дмитровке: мебель из красного дерева, большой письменный стол, кожаный диван и кожаные кресла.

- Устраивайтесь поудобнее, господа, нам предстоит долгий разговор, — сказал Серебряков, доставая из стенного шкафа бутылку и три пузатых бокала. — Ситуация, скажу я вам, Володя, весьма сложная. Георгий Иванович сейчас вам все расскажет.

Абрамов расположился в глубоком кресле, закинул ногу на ногу, и жестом пригласил Провоторова сесть рядом. Следователь присел на диван, Серебряков тем временем поставил перед ним и Абрамовым по бокалу с коньяком.

- То, что вы узнали про наркотики, Володя. правда, – заговорил Абрамов. – Но до определенного момента нам удавалось делать так, чтобы сор не выносили из избы. Вы лучше других понимаете, что говорить о каких-то серьезных проступках со стороны обвиняемых по делу «Грандиса» можно лишь в том случае, если, так сказать, свободно интерпретировать доказательства, которые добыло следствие. Допустим, что ваши подопечные невиновны. Закроем дело во второй раз? Или сведем все к тому, чтобы обвинемых оправдали или приговорили условно? Но это уже почти невозможно, то есть – абсолютно невозможно. Маховик запущен и инерция слишком велика, — говорил Абрамов, искоса, но внимательно поглядывая на Провторова. — Когда вы ездили в Уругвай, вы ближе всего подобрались к истине, Володя, но не расстраивайтесь, там вы все равно ничего не нашли бы. Торговля наркотиками это очень серьезный бизнес, которым очень серьезные люди занимаются всю жизнь. Это вам не румынскую мебель или телевизоры «Фунай» возить. В Южной Америке торговля наркотиками семейное дело, которое передают по наследству. Несчастные двадцать долларов, которые вы нашли в банке на счете той компании, – это единственный и ничего не значащий след, который, скорее всего, остался после одной из сделок. Но надо отдать вам должное. Чтобы найти даже такой след, надо быть упорным сыщиком. Я видел, вы приобщили отчет о поездке в Уругвай к делу. Я ведь тоже юрист, кое-что в этом понимаю…

Постучав, в кабинет вошла женщина с подносом, поверх серого платья на ней был фартук. Абрамов замолчал. Женщина расставила на журнальном столике тарелки с закусками.

- Чай или кофе? — спросила она, чуть наклонившись к Провоторову.

Запястье ее тонкой крепкой руки было перевязано красной шерстяной ниткой. Мать Провоторова, сильно сдавшая после самоубийства мужа, тоже носила красную нитку на запястье, говорила, что помогает от боли, хотя раньше на дух не выносила всю эту белую и черную магию. Эта красная шерстяная нитка почему-то показалась Провоторову такой трогательной…

Он попросил чаю покрепче и без сахара.

- Чифирите помаленьку, Владимир Андреич? – Серебряков подмигнул. – Лимона ему принесите, Инна Сергеевна! Лимон мозги хорошо прочищает…

Инна Сергеевна с улыбкой кивнула и вышла.

Провоторов с самого начала этой неожиданной встречи пытался привести сознание в рабочее состояние, но оно предательски медлило, не поспевая за стремительно развивающимися событиями. Провоторов надеялся, что крепкий чай без сахара поможет ему очнуться. Он с удовольствием съел бы и один из тех круассанов, которые в корзинке поставили на стол прямо перед ним, но одновременно слушать, пить коньяк, чай и жевать круассан было бы сейчас рискованно. Нельзя было упускать ни одного слова. Эти люди, которые сейчас разговаривали с ним так доверительно, чуть ли не задушевно, действовали, конечно же, по плану и преследовали свои цели, пытаясь использовать питерского следователя. Он не возражал, да и выбора у него не было, но вовсе не хотел оказаться, как говорится, крайним на раздаче.

Когда прислуга удалилась, закрыв за собой дверь, Абрамов продолжил:

- Так получилось, что в этой истории с наркотиками оказались замешаны известные люди. Понимаете ли, известность накладывает на человека большую ответственность, человек перестает принадлежать самому себе. В какой-то момент таких людей начинают отождествлять с государством, с Россией, и все, что касается их, касается страны и ее безопасности. И это не какая-то абстракция, а реальность, Володя. Если то, о чем говорится в письме, которое вы видели, станет широко известно, под угрозу будет поставлен авторитет нашей страны и тех людей, которые ее олицетворяют…

Провоторов вежливо ждал, когда же этот Георгий Иванович закончит идеологическую подготовку, перестанет ходить вокруг да около и перейдет к делу.

- Ваша главная задача сейчас – сделать так, чтобы никто не понял, что происходит на самом деле. Думаю, вы уже догадываетесь, что стоит за делом «Грандиса». Но вы не знаете этих людей, и их нет среди ваших обвиняемых. Один, правда, был, но контрразведчики увели его у вас – и у нас – из-под носа. Козенко их человек, он заявил начальнику СИЗО, что является агентом спецслужб, и потребовал встречи с куратором. Если бы мы узнали об этом вовремя, они не смогли бы взять его под свою защиту.

Абрамов вздохнул, посмотрел на Серебрякова, сидевшего в кресле напротив, и продолжал:

- В течение двух лет в контейнерах с мебелью в Россию поставлялся кокаин из Южной Америки, сотни килограммов, тонны – на сотни миллионов долларов. Транзитом через средиземноморские и балтийские порты нескольких стран. Все, что писали в газетах и показывали по телевидению про азиатский трафик, про таджиков и негров, которые засовывают себе в задницы пакеты с наркотой… все это полная ерунда, мизер по сравнению с каналом, о котором говорится в письме Бульбаша. Это был основной канал поступления в страну настоящего, качественного, чистого, смертельно опасного и дорогого кокаина. Тех, кто это организовал, прикрывал, кто инспирировал кампании по дезинформации общественности в СМИ, мы обязательно накажем, но люди, руководившие этим безобразием, как я уже вам говорил, принадлежат стране, они связаны, в том числе и родственно, с очень важными персонами. С самыми важными.

- Можно сказать, что эти люди называют себя друзьями президента, – подключился к разговору Серебряков, который все это время молчал, потягивая коньяк. — Мы не можем позволить, чтобы из-за каких-то негодяев под ударом оказалась Россия, ее будущее. – Голос Серебрякова вдруг стал вкрадчивым. – У президента колоссальная поддержка в обществе, и мы не можем допустить, чтобы его начинания пошли прахом. У нас страна специфическая, многое, если не все, в ней по-прежнему зависит от личности, от человека, наделенного всей полнотой власти. Эта личность не должна быть скомпрометирована, потому что это может привести к неконтролируемым последствиям. – Он помолчал. – Сделано очень много, но это ведь только начало. Сами знаете: у нас миллионов пятьдесят народу до сих пор зубы и ботинки одной щеткой чистят… – Серебряков поморщился, как от зубной боли. – Сейчас Россия находится в состоянии шаткого равновесия, и все еще может вернуться к тому, от чего с таким трудом мы уходили. И что – все насмарку? Из-за каких-то говнюков? Из-за десятка говнюков, которые думают только о том, чтобы карманы набить? – Серебряков перевел дух. – Мы за правосудие, но против того, чтобы приносить в жертву правосудию государство и его будущее.

Серебряков выдержал паузу, глотнул из бокала – наверное, ему трудно было сдерживать себя и пить мелкими глотками. Когда он снова заговорил, тон его был сдержанным, деловым:

- Завтра вам передадут материалы из ФСКН, чтобы вы их приобщили к делу. Показания, которые дал им Козенко, и еще кое-что. Я подписал постановление о том, что дело содержит материалы, имеющие отношение к гостайне, оно засекречено, и утечки по судебным каналам исключены. Вы должны принять эти материалы и найти в них как можно больше недостатков и недоработок, чтобы в итоге и вовсе не дать им хода. Это понятно? У адвокатов вы возьмете подписки о неразглашении.

- Понятно, Юрий Станиславович.

- О кокаине никто ничего не должен узнать, – сказал Серебряков, роняя каждое слово так, словно слова были отлиты из свинца. – Повторяю, это совершенно секретная информация. Она не должна пойти дальше вас. Имейте в виду, Володя, есть люди, которые хотят прямо противоположного. Они сделают все, чтобы раздуть скандал и ударить таким образом по президенту. С ними мы разберемся. Так. Завтра с вами свяжется Лукин и назовет журналиста, с которым вам надо встретиться. Вы пригласите его на беседу и ответите на вопросы, которые он задаст. Эти вопросы согласованы, неожиданностей не будет. Все то, о чем вас спросят, вам известно и давно уже ни для кого не секрет. Расскажете об успехах следствия, о борьбе с контрабандистами и о том, как важен порядок на таможне с точки зрения наполнения бюджета страны. Нам сейчас очень нужна спланированная утечка информации. – Серебряков усмехнулся. – Надо работать с прессой, господа, работать вдумчиво и кропотливо.

Провоторов отпил из бокала. Итак, ничего страшного не произошло. Прокуратура – составная часть власти, а власть живет не в безвоздушном пространстве. Все, о чем с таким пафосом говорил Серебряков, было понятно и, наверное, разумно. По крайней мере – неизбежно в государстве, которое только-только начало очищаться от той смрадной грязи, которой полно в его истории.

Со времен Ивана Калиты до эпохи Брежнева и Горбачева власть в России была важнее денег. Петр Великий не задумывался о деньгах, которые мог бы оставить своим наследникам, и завещал им всего-навсего 800 душ в Новгородской губернии. А Сталин ругал свою дочь Светлану за то, что та требовала слишком много денег на карманные расходы, но ругал не потому, что Светлана была мотовкой, а потому, что он, Сталин, не имел никакого представления о том, сколько стоил кулек конфет. Конфеты их не интересовали. Великое государство, великая империя – вот что для них было важно. Власть была для них и смыслом жизни, и источником наслаждения. Но вот в Россию пришли деньги. Это случилось – если по большому счету – впервые в ее истории. И люди, не имевшие никакого опыта общения с деньгами, попросту свихнулись. Социальная и психологическая проблема, – а деньги всегда проблема, – стала еще и политической. И это стало такой новостью, к которой никто в России не был готов. Это Провоторов понимал. И он был готов сотрудничать с Серебряковым и Абрамовым. Возиться в дерьме – это его работа.

Но вот наркотики…

Провоторов готов был дезинформировать общество, это было не трудно, поскольку у общества не было возможности поймать его на дезинформации. Но как быть с наркотиками? Может быть, выделить дело о кокаине в отдельное производство? Выделить, засекретить и довести до конца. Тонны кокаина – это атомная бомба. Хорошо бы еще прояснить и этот вопрос, но как его сформулировать? Наверняка у Серебрякова есть план и на этот случай, но вот готов ли он его сейчас обсуждать? Абрамов сказал, что они «обязательно накажут» тех, кто организовал доставку кокаина в Россию. А поскольку этот Абрамов, как говорится, сидит на нефти и наверняка имеет с этого немалые деньги, нет оснований ему не верить. Если речь идет о людях из ближайшего окружения президента, то не исключено, что проблему решат старым советским способом – без суда: сожгут кокаин где-нибудь на базе ФСБ.

Сожгут?

Заместитель генпрокурора Серебряков мог иметь недекларированные доходы, это Провоторов допускал, но кокаин… Нефть, газ, жилищное строительство, офисная недвижимость, консалтинговые услуги или, проще говоря, лоббизм – что угодно, только не кокаин.

Килограмм чистого кокаина в России стоит около 100 тысяч долларов, на улице его продают вдвое дороже, потому что бодяжат, то есть смешивают со всякой дрянью. Уличная доза – 50-60 миллиграммов, этого хватаетт на три «дорожки» по 3-5 сантиметров. Значит, тонна кокаина – это минимум 200 миллионов долларов дохода. А в документе ФСКН говорится о тоннах…

Сожгут?

- Я думаю, Володя, вы все поняли. И почему этот разговор состоялся здесь, а не у меня на Большой Дмитровке, вы тоже поняли. – Серебряков хлопнул в ладоши. – А сейчас мы немного отвлечемся от этой неприятной темы. У нас с Георгием Ивановичем припасен для вас сюрприз.

Абрамов достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги и ключ.

- Володя, я знаю, что вы уже два года живете в Москве в полевых условиях, в гостинице, без семьи, питаетесь в столовой и все такое. А работаете за десятерых. Это не дело, — начал Абрамов. — Вот у меня ключ от квартиры, который я передаю вам вместе с ордером на нее. Вы можете хоть сегодня переселиться туда и перевезти семью из Питера. Позвоните этому человеку, он в курсе. – Абрамов достал из кармана визитную карточку. — Этот человек из управления делами президента поможет вам уладить формальности, связанные с квартирой. У нас есть возможности поощрять таких людей, как вы, и квартира это не самое большое, поверьте. По окончании этой истории, если все сложится именно так, как мы рассчитываем, вас ждут новые сюрпризы. Мы думаем о вашем карьерном росте в органах прокуратуры и о вашем переводе на работу в Москву. – Абрамов вдруг улыбнулся – похоже, он не прибегал к этому приему с детства – и добавил: – Надеюсь, вы не станете рассматривать это как попытку подкупа должностного лица.

Серебряков хохотнул и похлопал Провоторова по плечу.

- Ну вот и ладненько, – добродушно сказал он. – Заболтались мы тут, пожалуй. Скажите там – вас отвезут куда скажете.

Когда Провоторов уже взялся было за дверную ручку, Серебряков окликнул его:

- Володя, минутку! – Он заговорил деловито, и в голосе его не было и тени угрозы. – Я хочу предостеречь вас от фатальной ошибки, которую вы можете совершить. Когда вы ознакомитесь с материалами ФСКН, вам может показаться, что это хорошие ребята преследуют плохих ребят. Как в кино. Клинт, знаете ли, Иствуд и все такое. Хорошие парни гоняются за плохими и так далее. – Он поднял палец. – Запомните, Володя, в нашей истории с кокаином нет хороших ребят. Здесь все плохие и все очень опасные. Речь идет о том, что одни плохие ребята хотят прибрать к рукам наркоканал, который контролируют другие плохие ребята. Из-за этого между ними и началась война. И каждая из сторон готова пойти на все. Они ни перед чем не остановятся. Если вы совершите ошибку, вам ее не простят ни те ни другие, и тогда даже мы с Георгием Ивановичем не сможем вам помочь. – Серебряков развел руками. – Господи, да что я вам как ребенку! Вы же и сами все понимаете.

Провторов, конечно, все понимал.

В приемной он тепло попрощался с Инной Сергеевной, которая кивнула с улыбкой, поправляя прическу. Красная шерстяная нитка на ее руке показалась ему свежим порезом.

Он вышел на крыльцо, всей грудью вдохнул чистый дачный воздух. Шумели сосны, послеобеденное солнце уже не так яростно припекало.

Прощальные слова Серебрякова насчет плохих ребят опять насторожили его. Если в действительности речь идет о борьбе кланов за контроль над наркотрафиком, то все сказанное Абрамовым и Серебряковым об интересах государства и добром имени президента попросту лишено смысла. Но это могло быть сказано и с дальним прицелом – чтобы следователь не забывал, на чьей теперь он стороне. Его сделали самостоятельным участником этой опасной игры, эдаким ферзем на час, и опыт подсказывал Провоторову, что вряд ли его роль ограничится лишь сокрытием дополнительных материалов расследования и интервью. Но в игре больших людей и ферзи – пешки.

На подъездной дорожке Провоторова ждала уже другая машина, не та, на которой он приехал. Он потрогал ключ, лежавший в кармане. Вот как, оказывается, можно стать жителем нелюбимой Москвы. Ну и ну. Вот тебе и жизнь. Всюду жизнь.

Когда Провоторов вышел из кабинета, Абрамов задумчиво проговорил:

- Это его отец в девяносто первом застрелился? Генерал Провоторов?

- Его.

- Я помню, это многих тогда удивило – муж-то был кремень…

Серебряков выжидательно помалкивал.

- Этот твой… футболом не интересуется, не рыбак, не пьяница, не бабник…

- Даже не шахматист! – Серебряков хохотнул.

- То-то и оно. Говоря по правде, меня такие люди настораживают. Ты уверен, Юрий Станиславович, что мы не ошиблись? Этот твой Провоторов – тот человек?

- Тот. А уверен я только в том, что «корова» пишется через «о».

Глава 3. Новейший сонник

Беда и счастье пахнут одинаково – ортофосфорной кислотой и синтетической лавандой. Эти средства применяются для чистки унитазов, дезинфекции туалетных комнат и освежения воздуха. Именно так пахло во всех туалетах редакции. Запах, к которому Олег Подлупаев привык давным-давно. Это раньше в московских туалетах было не продохнуть от едкого духа хлорки, которую уборщицы разбрасывали совком по полу. Сейчас такого не встретишь даже в пивных на окраинах и на железнодорожных вокзалах, где туалеты когда-то были настоящими газовыми камерами.

Свет в туалете мигнул, погас и снова вспыхнул.

Олег насторожился. Что-то случилось, но что – он еще не понял. Застегнул ширинку и замер. Из соседней кабинки донесся слабый звук. Олег наклонился, чтобы нажать кнопку спуска воды, и замер, так и не коснувшись кнопки. На полу медленно растекалась черная лужа. Жидкость текла из соседней кабинки. Неяркий свет матовых ламп под потолком мягко переливался на поверхности увеличивающейся лужи. Олег готов был поспорить, что это кровь. Человеческая кровь, черт возьми. Ему стало вдруг страшно. Человеческая кровь смешивалась на полу с потеками мочи.

- Эй! – негромко позвал Олег. – С тобой там все в порядке? Мужик!

За стенкой раздался стон – протяжный, мучительный, пугающий.

Олег выскочил из кабинки и постучал в соседнюю дверь.

- Мужик! Эй, мужик!

Дверь вдруг легко открылась. Легко и неспешно, как во сне. Она открывалась легко, сама собой, но невыносимо долго, и когда она наконец распахнулась, Олег увидел незнакомого мужчину и чемодан. Сначала мужчину, а потом чемодан. Или наоборот? Да какая разница! Мужчина сидел на унитазе, уронив голову, и изо рта у него текла кровь. Густая бордовая слизь, которая стекала на пол и расползалась вокруг его ботинок. Кровь подтекала под чемодан, стоявший рядом на торце.

Добраться до мужчины можно было только одним способом – вытащив чемодан из кабинки. Когда Олег взялся за чемодан, мужчина поднял голову – лицо у него было сплошным синяком, перечеркнутым узкими солнцещитными очками, – и попытался что-то сказать, но изо рта у него вместо слов хлынула черная кровь. Поток крови, лужа черной крови, в которую упали очки. Упали беззвучно, как во сне, даже не подняв брызг. Словно на полу была не кровь, а жидкий вазелин.

Олег выдернул чемодан и захлопнул за собой дверь кабинки. Он и сам не понимал, почему это сделал, зачем закрыл дверь. Испугался, конечно, и действовал безотчетно. Его трясло от возбуждения. Он так разволновался, что у него даже разболелась голова. Он оглянулся – в соседнем помещении никого не было. Поблескивали раковины умывальников, пахло дезодорантом. Ортофосфорной кислотой, каким-то аммониевым компонентом и чем там еще? Чем-то еще, это точно. Он не помнил. Это жена всегда внимательно читала этикетки, а ему было наплевать, чем чистить унитаз.

Чемодан был большой, не из дешевых. И тяжелый. Олег вытащил его в соседнее помещение, попробовал замки – они на удивление легко поддались. Никаких тебе шифров – щелк и готово. Он присел, поднял крышку – и тут у него перехватило дыхание.

Чемодан был набит деньгами. Пачки денег, туго спеленутые полупрозрачной пленкой. Из-за этой чертовой пленки трудно было разобрать, какие там лежали деньги – доллары, евро или, может, английские фунты. Ну не рубли же!

Олег сунул руку в карман – там не оказалось ничего острого. Он захлопнул чемодан и бросился назад, к кабинкам.

Подлупаев действовал быстро и решительно. Он распахнул дверь – мужчина на унитазе не подавал признаков жизни – и поднял солнцезащитные очки, валявшиеся в луже черной крови. Выдавил тонкое стекло, сломал и почти бегом вернулся к чемодану. Острым осколком стекла вспорол полупрозрачную пленку – так и есть, баксы. Стодолларовые купюры в банковской упаковке. Господи, сколько ж их тут! Раз, два, три… Десять пачек в длину, четыре в ширину. Раз, два, три… Пять пачек в глубину. Олег торопился. Он должен был сразу, не сходя с места понять, сколько же тут денег. Десять на четыре – сорок, сорок на пять – двести. Двести пачек стодолларовых купюр. Если в каждой пачке по сто купюр, то есть по десять тысяч баксов, значит, в чемодане… двести на десять, а потом на тысячу… шесть нулей… два миллиона. Два лимона баксов!

Он закрыл чемодан – замки звучно защелкнулись – и перекрестился.Господи, он всегда, всегда верил в чудо. Верил в удачу, которая однажды повернется к нему лицом. Верил в счастливый случай. Должен же бог – неважно какой – компенсировать все его неприятности, все пустые траты на лотерейные билеты, всех некрасивых баб, все дырявые носки! Должен – и сделал. Сделал!

Завтра же Олег поставить ему свечку. На тысячу долларов – это сколько свечек выйдет? Нечего скупиться на бога – он поставит свечки подороже, увитые лентами, рублей по пятьдесят или даже по сто за штуку. Тысячу свечек. Значит, на сто тысяч рублей. Ну и что? Не жалко. У него же в руках два лимона баксов! Тысяча свечей – это будет такая, черт возьми, иллюминация, которой достаточно, чтобы осветить самый большой храм. Места не хватит в храме, чтобы расставить всюду тысячу свечек. Ну ладно, можно поставить пятьсот, на пятьдесят тысяч рублей, это тоже немало.

А потом – потом он купит дом. Загородный дом с небольшим бассейном. Дом в сосновом лесу. Двухэтажный дом в сосновом лесу неподалеку от Москвы. Чтобы по утрам слушать, как птицы…

Он вдруг насторожился. В чемодане как-будто что-то скрипнуло. А вдруг там – он видел это в каком-то фильме – радиомаяк, который выведет на след Олега убийц, посланных хозяевами этих двух лимонов? Надо срочно от него избавиться. Глупо – заполучить на халяву столько бабла, чтобы потом потной мышкой бегать от киллеров. Он попытался открыть чемодан, но на этот раз замки не поддавались. Вот черт! Ну да ладно, нужно срочно сматываться. В гараже у него найдутся инструменты, при помощи которых…

В чемодане снова что-то скрипнуло. Олег тронул замки – крышка вдруг откинулась с веселым звуком. Что-то зазвенело, что-то вспыхнуло, сердце ударило в последний раз – и полетело в черную пустоту, разившую ортофосфорной кислотой и синтетической лавандой, запахами беды и счастья…

- Олег! – Жена склонилась над ним. – Да Олег же!..

Олег открыл глаза.

- Звонок, – пробормотал он.

- Ты же сам поставил будильник на три, а теперь орешь…

- Ну ладно, ладно, сейчас…

Эх, опять. Опять не повезло. Как всегда. Только-только коснулся Олег Подлупаев счастья, пусть во сне, а там, мать его, бомба. Даже во сне не везет.

Он встал и направился в туалет, шаркая безразмерными тапками по вытертому линолеуму.

Так он и знал: сын опять не закрыл дверь туалета – вот и пахло на всю квартиру дезодорантом. Ну Митька…

Журналист Олег Подлупаев делил коллег на характерные типажи: начальники – они руководят редакцией, они из другого мира; звезды – они много пишут и не думают о деньгах, потому что много получают; рабочие лошадки – самозабвенно работают, мечтают стать звездами, но получают до обидного мало; правозащитники – те вообще не думают о деньгах, потому что считают, будто не это главное; корреспонденты провинциальных СМИ – любят шумные застолья, воспоминания о былом, песни под гитару у костра, но они совершенно бесполезны в работе; еще внештатники – эти вообще полусумасшедшие…

Себя Подлупаев причислял к рабочим лошадкам и прагматикам. Его прагматизм заключался в том, что он никогда не позволял себе увлекаться и считал, что зарабатывать деньги в рамках профессии можно самыми разными способами, а рамки можно время от времени раздвигать.

Зарплату, которую ему ежемесячно переводили на банковскую карточку, Подлупаев считал не заработком, а прожиточным минимумом. Иногда друзья, которые работали в PR-отделах разных компаний, подбрасывали темы, оплачиваемые по отдельной ставке. Такие заказы поступали нерегулярно, но Подлупаев всегда был готов откликнуться на просьбу о помощи, тем более что за такую помощь щедро благодарили. Конечно же, ему хотелось, как говорится, все и сразу, но при всем при том Олег был вполне земным человеком и понимал: от счастья нужно откусывать по чуть-чуть, чтобы не подавиться. Вот он и откусывал.

Писать и публиковать заказные тексты – на журналистском сленге они называются «джинсой» – надо уметь. Ангажированность автора не должна бросаться в глаза начальству, а за получение денег от заинтересованной стороны, если это станет известно, можно и с работы вылететь. Но Подлупаев работал в редакции уже не первый год, его все зхнали как проверенного профессионала, с главным редактором и его заместителями здоровался за руку, да и вообще слыл своим парнем – из тех, что звезд с неба не хватают, но и борозды не испортят.

Год назад Подлупаев получил премию главного редактора за освещение «дела ЮКОСа». Его репортаж из Краснокаменской колонии, где отбывал срок руководитель ЮКОСа, высоко оценили и на корпоративной вечеринке по случаю Нового года вручили премию – пять тысяч долларов. Коллеги кричали «ура», поздравляли и пили за его здоровье.

О том, что в этом тексте Подлупаеву не принадлежало ни слова, знали только сам автор и подслеповатый редактор отдела Марамзин, который просидел над репортажем Подлупаева в редакции всю ночь, то и дело поправляя очки с толстыми стеклами, по телефону вытягивая из автора подробности и детали, а то, чего Подлупаев не знал, не видел и не мог слышать (потому что почти все время просидел в гостинице и узнавал о тюремной жизни олигарха даже не из вторых – из третьих рук), Марамзин просто придумал. Несмотря ни на что, текст получился добротный, а учитывая то, что эта работа была щедро возаграждена, сибирскую командировку можно было считать даже удачной.

Особенно же удачной была эта краснокаменская Нинон-Пардон с резиновой попкой, с которой они четыре ночи кряду пытались сломать гостиничную койку…

Что же касается Володьки Марамзина, то на его счет Подлупаев был совершенно спокоен. Он не проговорится. За годы совместной работы Подлупаев сумел убедить рабочую лошадку Марамзина в том, что они лучшие друзья, а начальник, ярко выраженный интраверт и вообще человек со странностями, дорожил дружбой Подлупаева, покровительствовал ему и закрывал глаза на «джинсу», которую Подлупаев гнал без удержу. Ну да что ж, интерес был обоюдный: Олег поставлял какие-никакие тексты, чтобы Марамзину было что ставить в номера. У каждого своя работа.

А вот работу «в поле» Подлупаев не любил. Да и его супруге очень не нравилось, когда его куда-нибудь отправляли. Она была убеждена в том, что ее Олежка, оказавшись вне Москвы и освободившись таким образом от ее неусыпного контроля, рискует вновь попасть в зависимость от алкоголя или того хуже — привезти в подарок какую-нибудь венерическую заразу. Такое в их многолетнем супружестве тоже бывало.

Разгульные периоды в жизни Подлупаева случались время от времени, и подспорьем здесь опять же оказывалась дружба с Володькой Марамзиным, который во время подлупаевских запоев всячески его прикрывал в редакции, неделями терпел его отсутствие на работе, а однажды даже нашел для Подлупаева и оплатил недешевые услуги какого-то подмосковного целителя, владевшего инновационными методами купирования запоев на дому.

Подлупаева называл Марамзина по имени-отчеству, Владимиром Вячеславовичем, всячески подчеркивая уважительное к нему отношение. Дома жене Ирке он жаловался, что очень устал от этого сумасшедшего трудоголика, для которого годами должен был изображать такого же помешанного на работе, просиживая часами за компьютером и отправляясь с работы домой чуть ли не заполночь. Марамзин почти что жил в редакции, похоже, его ничего, кроме работы, не интересовало. Ну да чего не вытерпишь ради дружбы. Только она и могла ему подмочь отвертеться от командировки в Чечню.

Олег считал Кавказ главным источником бед русского народа и местом чрезвычайно опасным для русского человека. И когда ему сказали о поездке в Грозный как о деле решенном, он впал в отчаяние. Ему снились кошмары: вот он,  запаршивевший и в лохмотьях, из последних сил собирает черемшу где-то в горах под звуки боевой песни горцев, а злобные чеченские рабовладельцы бьют его палками по голове, обзывая «русской свиньей»; вот его бросают в яму к сумасшедшим, похожим то ли на пауков, то ли на горилл, и эти чеченские пауки пытаются его кастрировать. То есть сначала трахнуть, а потом кастрировать. Или сначала кастрировать? Да какая разница!

Спустив воду в унитаз, он вышел в кухню – покурить.

Олег Подлупаев относился к сновидениям серьезно. Он ко всем приметам и тайным знакам судьбы относился серьезно. С утра читал в интернете свой гороскоп – надо же знать, что тебя сегодня ждет, никогда не прикуривал третьим и носил в бумажнике двухдолларовую купюру – чтобы деньги водились. А когда Ирка ходила беременной, он не позволял ей есть рыбу, чтобы мальчик не родился немым. Они даже поссорились несколько раз из-за кальмаров: Олег считал их рыбой, а Ирка – не рыбой.

Как бы там ни было, а сновидения – они стояли особняком. Олег верил в вещие сны. То есть, конечно, посмеивался над суеверными людьми, считавшими, что говно во сне – это к деньгам, но втайне – верил. А потому не жалел денег на сонники. Каких только у него не было! Сонники Фрейда, Ванги, Лоффа, Хассе, Миллера… Одно его огорчало: все они недалеко ушли от классических – с мышами, дерьмом и покойниками. Однако многие горожане видят мышей только в мультиках, а рыбу – на прилавках. Зато каждую ночь они поворачивают на красный сигнал светофора, забывают пароль электронной почты или же мучительно умирают под шквальным огнем противника в какой-нибудь компьютерной игре.

Вот чего не хватало Олегу – современного сонника. Современный сонник должен отвечать новейшим веяниям в духовной жизни современного человека, живущего в мире интернет-технологий, генно-модифицированных продуктов и инфляции. Олег даже задумал создать собственный сонник, который помогал бы горожанам правильно строить жизнь. Новейший сонник был его секретным проектом. Многие его коллеги носились с разными проектами. Кто-то писал книгу, кто-то пытался затеять собственный бизнес, а вот у Олега в проекте был сонник. Он даже иногда думал, что его проект может стать прибыльным. Оставалось найти издателя и придумать толкования снов.

Однако сон о Чечне Олег и толковать не хотел. Боялся. Пауки эти, огромные гориллы, которым и нож не нужен – голыми руками кастрируют. Тьфу! Да и тепершний сон о чемодане с деньгами… поди пойми, что там к чему…

Он достал из холодильника бутылку с остатками коньяка – жена не возражала, когда он выпивал иногда по чуть-чуть дома, под присмотром.

- Ну ты чего, отец? – Неслышно вошедшая в кухню Ирка села рядом, закинула ногу на ногу, обнажив гладкое пухлое бедро, широко зевнула – стали видны прорехи между зубами. – Тогда и мне налей…

Молча выпили.

Ирка знала о предстоящей командировке и сочувствовала мужу. Конечно, ей с ним приходилось несладко, но одно дело – найти в его чемодане женские трусики (встречались Олегу такие стервы, которые нарочно прятали свои лифчики и трусики среди его вещей, чтобы их потом нашла жена), совсем другое – расписаться в получении его тела. Или получить по почте его палец, как в кино про заложников и прочую жуть.

- Нет, мать, ни в какую Чечню я не поеду, – сказал Олег сквозь зубы. – Из-за каких-то черножопых… Я вчера сказал Марамзину: ни за что. Ну их на хер.

- А он?

- Сказал, что поговорит с главным.

- А ты?

- А что я? Утром ясно будет.

Он разлил по стаканам остатки коньяка. Выпили не чокаясь, как на поминках.

- Полчетвертого. – Ирка опять зевнула. – Может, поспим еще?

В постели она прижалась к мужу. У Ирки была гладкая кожа на полных бедрах, хотя задница была, конечно, уже не та, что у Нинон-Пардон. Но таких, как Нинон, приходится обхаживать, угощать, тратиться на них, а потом еще и выполнять их капризы. Это, конечно, интересно, это, конечно, возбуждало, но иногда и раздражало. Да и вообще, утомительно это – всякий раз подлаживаться под новую женщину. А Ирку он знал вдоль и поперек, и она знала, как ловчее повернуться, чтобы обоим было удобно. И после коньяка это было так приятно, и кожа у Ирки была такая гладкая, и она прекрасно понимала, что ему сейчас нужно.

- Полотенце дай-ка, – прошептала она, изгибаясь всем телом, чтобы снять ночную рубашку. – Там. Угу.

Она вцепилась зубами в полотенце, чтобы не прикусить язык, и прижалась к Олегу жарким влажным животом.

В свое время Олег получил диплом института культуры, где учили на массовиков-затейников, умеющих играть на баяне, библиотекарей и руководителей кружков народного творчества. В этот институт было легко поступить, а еще там было много девчонок без комплексов. После института активист и прагматик Подлупаев стремительно пошел в гору по комсомольской линии, он работал освобожденным секретарем комитета комсомола одного технического вуза. В перспективе была работа в райкоме, а там можно было подумать и о партийной карьере, благо Подлупаев без труда находил подходы к начальству и, что не менее важно, всегда оказывался в нужном месте и в нужное время.

Но в начале 90-х наступили тяжелые времена, и о комсомольской карьере пришлось забыть. Какое-то время Олег занимался частным извозом на стареньком «москвиче», доставшимся в наследство от отца, торговал «Гербалайфом», что оказалось занятием еще более бесполезным с точки зрения прибыли.

Все было плохо, пока однажды ночью Подлупаев не подобрал пассажира, которым оказался Володя Марамзин. Дорога была длинная, Подлупаев по привычке жаловался пассажиру на жизнь, на проклятых демократов, на черножопых, на Горбачева и на то, что его Ирке не платят зарплату в домоуправлении, а у них маленький Митька и жене надо зубы чинить… Марамзин молча слушал, иногда вставлял какие-то замечания. Он вышел в Братеево. Вместе с деньгами протянул Олегу свою визитную карточку, попросив позвонить в понедельник. У него была работа для таксиста, какая именно – Подлупаев поначалу даже и не понял. Оказалось – в газете.

Вот так и началась его журналистская карьера.

Теперь, спустя почти двадцать лет, Подлупаев считал, что научить писать заметки в газету можно даже обезьяну.

В газете, которая выходила тогда только второй год, было много таких же случайных людей: бывший банщик, работавший когда-то учителем труда в школе, отставной сержант милиции и даже бывший машинист метрополитена. Все они работали со Подлупаевым в одном отделе. Основным критерием, по которому Марамзин отбирал этих людей, было наличие собственного автомобиля. Поначалу в их обязанности входило поочередное ночное дежурство в редакции, где они слушали по радиосканеру переговоры оперативных служб Москвы и выезжали на самые интересные происшествия – убийства, ограбления, пожары и ДТП. Утром, когда на работе появлялся Марамзин, они расскзывали ему все, что им удалось увидеть и услышать, а начальник писал незамысловатые тексты о ночных событиях, подписывая заметки фамилиями дежурных.

Заодно он учил их, в каком случае употребляется слово «довольно», а в каком – «достаточно», и запрещал использовать слово «автомашина», потому что ментовский жаргон в газете не жаловали.

Через несколько лет Подлупаев и его коллеги уже не считали занятие журналистикой авантюрой, потому что им стали платить хоршую зарплату. На десятый год Подлупаев уже не прятал глаза, когда говорил, что работает журналистом. О прошлом он предпочитал не вспоминать. Теперь у них с Иркой были деньги на то, чтобы обустроить квартиру и съездить на отдых за границу, они купили подержанную иномарку, начали откладывать деньги Ирке на титановые зубы. А еще Олег искренне радовался тому, что газета, которую в течение двадцати лет называли оппозиционной и которая принадлежала еврейским олигархам и врагам президента (это Подлупаеву никогда не нравилось, он не любил евреев даже больше, чем кавказцев), – купил, наконец, олигарх из друзей президента, а главное – не еврей. Подлупаев больше не страдал от того, что его, как некоторых коллег из других изданий, считают журналистом, который льет воду на мельницу врагов русского народа.

Некоторые из врагов, как известно, уже поплатились за это – их заставили эмигрировать или посадили в тюрьму. А среди работавших на них журналистов были и такие, кто поплатился за либеральные убеждения жизнью.

Но ведь им хорошо за это платили. Гораздо лучше, чем Олегу Подлупаеву за его заметки о грабежах и сыщиках. Они писали о выдуманной России, где у народа только и мыслей, что о демократических ценностях, и получали за это хорошие деньги. Им платили открыто, платили и тайно, из разных фондов доверительного управления, в которых были спрятаны от российского налоговой службы миллиарды долларов и которыми олигархи умудрялись распоряжаться даже из тюрем. Да, впрочем, в глазах Олега они были не настоящими олигархами: если они что и построили, так это только офисы из гипсокартона, да и вообще – миллирдерами их в Кремле просто назначили.

На деньги олигархов преданные им журналисты покупали себе шикарные автомобили, обедали тысячерублевыми стейками, пили коньяк в Коньяке и отдыхали на северо-западном побережье Франции вместе с французской элитой, презирающей вульгарную Ниццу. И на счетах у них были настоящие деньги, позволявшие их вдовам жить припеваючи. А вот если с Олегом что-нибудь случится, то его Ирка опять будет питаться соевыми сосисками и хранить колготки в морозилке – считалось, что благодаря этому они дольше служат.

Что же до убеждений, то для Олега, выросшего в эпоху всеобщего цинизма, когда любая идеология сводилась к анекдотам, либерализм был ничем не лучше эксгибиционизма. Или ботулизма.

Утром Подлупаева вызвали к главному редактору.

Олег не успел переговорить с Марамзиным, поэтому и не знал, встречался ли тот с главным и как решился вопрос о командировке в Чечню. Если Володька не успел переговорить с главным, придется выворачиваться самому. Ничего, кроме внезапного недуга, на ум не приходило. Серьезная болезнь, да еще с госпитализацией, тут не годилась: начальство любило тех, кто приносил в редакцию репортажи, а не больничные листы.

- Ну, здорово, Олег. – Главный махнул рукой из-за стола. – Проходи, садись. Я вот чего тебя вызвал… Тут мне звонили важные люди, просили отправить проверенного человека на интервью.

Подлупаев решил, что речь опять идет о какой-то командировке, но главный заговорил о другом.

- Ты про дело «Грандиса» писал, все про него знаешь. Нужно съездить в генпрокуратуру, перетереть со следаком. — Главный редактор откинулся в кожаном кресле, закинул ноги на стол.

Подошвы его дорогих ботинок оказались на одном уровне с лицом Подлупаева, скромно присевшего у стола начальника на офисном стуле с колесиками.

- Вот тебе список вопросов, которые мне передали. Это то, о чем ты можешь следака спрашивать, а он тебе – рассказывать. Публикацию очень ждут, она должна быть на крайняк послезавтра. Завтра – встреча, пишешь в номер. Уяснил?

У Подлупаева камень с души свалился.

- Уяснил, Александр Иванович! Делов-то.

- Ну давай, — сказал главный. — А что это за история с командировкой в Грозный? Ко мне тут Марамзин заходил, говорил, что ты приболел… Ты как сам-то? В порядке?

Подлупаев напрягся – неприятного разговора избежать не удалось.

- Да с желудком что-то. Ничего такого, но жена меня на диете держит: куриный бульон, свинина постная, а там, на Кавказе-то, сами знаете, какая еда – шашлыки, баранина… Ерунда, конечно, но неприятно…

- Ну давай, дуй с богом. – Главный, к счастью, не был настроен на долгий разговор. – Ты этого следака знаешь?

- Провоторова? Знакомы.

- Ну и ладно.

Олег выскочил из кабинета, забежал в туалет, где пахло синтетической лавандой. В соседней кабинке кто-то сладко кряхтел и постанывал. Подлупаев ополоснул лицо холодной водой, истово перекрестился перед зеркалом и сплюнул через левое плечо: пронесло.

Он писал о деле «Грандиса», когда расследование пошло по второму кругу и руководителем следственной группы назначили Владимира Провоторова. На следующий день после ареста гендиректора торгового центра «Грандис» Сергея Хомякова в редакцию позвонил его адвокат Иванов, которого соединили с Подлупаевым – в отделе тем утром еще никого не было. Обвиняемые и их адвокаты, в отличие от следователей Генпрокуратуры, охотно шли на контакт с журналистами и «сливали» всякие интересные подробности.

За пару месяцев общения у Подлупаева с Ефимом Ивановым сложились почти приятельские отношения. Адвокат сам звонил журналисту и просил организовать публикации. Однажды Ефим пригласил Подлупаева на встречу в дорогое кафе на Большой Никитской и там вручил журналисту подарок от сидевшего в следственном изоляторе Хомякова. Это были часы – на вид очень дорогие, хотя и без бриллиантов. Подлупаев не разбирался в часах и попросил сына найти в интернете те, которые передал ему адвокат. Подарочек, как выяснилось, стоил около десяти тысяч долларов, и Подлупаев был этим шокирован и даже напуган. На следующий день он отнес часы в магазин рядом с домом, где продавец окончательно развеял сомнения по поводу цены.

Журналист понимал, что для Хомякова десять тысяч – не деньги, предприниматель ворочал миллионами, но после таких подарков, думал Подлупаев, отношения с ньюсмейкером не могли оставаться прежними, а должны перейти на новый уровень. Что ж, доверительные отношения с серьезными людьми вроде Хомякова и его окружения не помешают, да и сам он немало для них сделал, не рассчитывая на благодарность. Часы он, конечно, носить не рисковал, на фоне его гардероба, который они с Иркой по старой привычке пополняли исключительно на вещевом рынке, и пятнадцатилетнего джипа «чероки», купленного на ту самую редакционную премию за Ходорковского, швейцарские часы за десять тысяч долларов смотрелись бы на его руке по меньшей мере странно. Он отдал часы жене, а она, завернув кожаный пенал в полотенце, спрятала его где-то на антресолях за старыми чемоданами и детским велосипедом сына. Пусть лежат до худших времен.

После разговора с главным Подлупаев набрал номер телефона Иванова.

- Здорово, Ефим Ильич! Тут у меня есть кое-какие новости. Тебе они могут показаться интересными.

По опыту журналистской работы он знал, что такое интервью, которое ему только что поручил главный редактор, как правило, бывают частью большой кампании, и что утечка информации из Генпрокуратуры задумана неспроста и не случайно. К тому же Подлупаев понимал, что тот подарок Хомякова был не последним и не самым дорогим. Он не знал, как Хомяков отблагодарит его в очередной раз, но в том, что отблагодарит, уже не сомневался. Ведь этот человек сам дал ему понять, как высоко оценивает деловое сотрудничество с журналистом.- Вечером в семь встретимся на старом месте, на Никитской, — ответил Иванов, попросив подождать его, если он опоздает минут на двадцать, очень много дел, сторона обвинения знакомится с материалами уголовного дела, и адвокату приходится целыми днями просиживать в СИЗО у клиента, с которым они вместе просматривают материалы.

Подлупаев рассчитал, что добираться по пробкам от редакции до Большой Никитской ему придется не меньше часа, направился и к своему старенькому «чероки», припаркованному у тротуара под деревьями. Вот черт, ну почему птицы гадят только на его машину?

Шикарные заведения Подлупаев не любил, а они – его. А все дело было, похоже, только в его манере одеваться. И это было странно. Ну конечно, Олег не носил стодолларовых рубашек, однако считал, что одевается как все, не лучше, но и не хуже: недорогая кожаная или джинсовая куртка с рынка, акриловый свитер с невообразимым рисунком, джинсы, длинноносые ботинки. Он вовсе не считал себя элегантным красавцем, понимал, что хоть он и крепко сшит, да неладно скроен. И одежда сидела на нем, как говорится, не очень. Но это же не повод для придирок. А секьюрити в дорогих заведениях, едва завидев Олега, делали стойку, словно он явился попрошайничать или грабить. Интересно, как бы повели себя эти гады, если бы на его запястье сверкнули швейцарские часы за десять тысяч баксов?

И на этот раз Подлупаев не совсем соответствовал дресс-коду, но персонал кафе его уже узнавал. Олег прошел в зал и заказал чашку кофе, которую ему предстояло растянуть на целый час. Эспрессо был почти на сто рублей дешевле крошечного чайника с чаем. В ожидании Иванова он хотел ознакомиться с вопросами, которые завтра надо было задать следователю Провоторову. С ним он созвонился по пути на Большую Никитскую и договорился о встрече завтра в десять утра в здании гепрокуратуры в Техническом переулке.

Вопросы были скучные и предсказуемые. Подлупаев должен был поинтересоваться успехами прокуратуры в борьбе с таможенными правонарушениями, спросить о значении дела «Грандиса» и о его судебной перспективе, о выявленных в ходе расследования новых деталях и о связях обвиняемых с международной преступностью. Отдельный вопрос касался обвиняемых Хомякова и Козенко, которые так и не признали свою вину и отказывались сотрудничать со следствием.

Такие вопросы, думал Подлупаев, он мог придумать и сам. А пресс-служба Генпрокуратуры сочиняла их, наверное, неделю, бегая к начальству, чтобы утвердить это слово или тот предлог. Он ждал минут двадцать. Эспрессо ему не нравился – дома он пил только растворимый: дешево и безвредно.

Наконец появился Иванов. Подлупаев увидел, как тот паркует свой шикарный автомобиль на стоянке у входа. Ну слава богу, теперь Олегу не придется расплачиваться за кофе.

- Ну, дорогой, рассказывай, чего там у тебя? У меня времени не очень много, так что давай по-быстрому. — После рукопожатия адвокат сразу перешел к делу.Он уселся напротив, раскрыл меню, которое принес официант, и стал поправлять манжеты белоснежной рубашки, выглядывавшие из рукавов дорогого пиджака в тонкую полоску.

- Сегодня меня вызвал главный, сказал, что завтра я должен встретиться с Провоторовым. Дал мне его телефон. Я со следаком уже договорился. Я подумал, что тебе это будет интересно. Вот что главный мне дал. — Подлупаев протянул адвокату листок с вопросами. — Он сказал, что пришло указание сверху, и интервью должно быть опубликовано послезавтра. Что-то они там затевают – ни с того ни с сего такие интервью не делаются.

Адвокат без особого интереса пробежал взглядом вопросник, вернул бумажку Подлупаеву и заказал стейк.

- Будешь что-нибудь?

Олег отказался: стейк тут тянул минимум на восемьсот рублей.

- Да нет, спасибо. Разве что еще кофе…

Когда официант унес пустую тарелку адвоката, тот достал из портфеля прозрачную пластиковую папку с бумагами.

- Вот, дорогой, посмотри это, а потом и эти почитай.

Первая бумага была копией письма генерала Бульбаша, в котором говорилось о допросе наркоконтролерами подследственного Андрея Козенко и о поставках кокаина в порты Санкт-Петербурга и Архангельска. Подлупаев несколько раз внимательно перечитал письмо. Следующим документом была копия протокола допроса Козенко, которую адвокат дочитать до конца не дал. Он забрал бумаги и положил их обратно в портфель.

- Ты же завтра будешь разговаривать с Провоторовым? Вот ты его про эти дела и спроси. Но только так… аккуратно… Пусть расскажет тебе, что это такое и как это понимать. Мой клиент сегодня в СИЗО, когда эти бумаги увидел, долго в себя прийти не мог. У него была настоящая истерика. Потом оказалось, что Козенко из изолятора куда-то перевели, а перед этим он заявил, что является агентом спецслужб и будет разговаривать только с людьми из ФСБ. Как тебе все это, а?

- Слушай, Ефим, это же бомба. – Подлупаев быстро соображал, стоит ли ему связываться с этой бомбой. – На этом можно неплохо заработать. Бумаги – чистое золото. Но можно и сгореть… на раз можно сгореть…

- Вот именно, – кивнул адвокат. – На раз. А жить хочется долго и, не стану скрывать, красиво. Сергей Васильевич Хомяков просил показать тебе эти бумаги и попросил, чтобы ты намекнул следователю, что ты в курсе истории с наркотиками. Надо ли говорить, дорогой, что Хомяков из тех людей, которые никогда не остаются в долгу? Ну так что, можешь об этом поговорить с Провоторовым? Скажи ему, что писать об этом, конечно же, не собираешься, просто хотел бы понять, почему кокаин раньше не всплывал в этом деле. И связан ли Хомяков со всем этим дерьмом… да что я тебе объясняю!.. Ты же профи.

- Он скажет, что все это бред, да еще и пошлет подальше, — попробовал было возразить Подлупаев.

- А вот это не факт, дорогой. – Иванов откинулся на спинку кресла и приложил к губам салфетку. – Все эти прокуроры, конечно, динозавры, но знаешь, дорогой, этот Провоторов, как ни странно, производит впечатление… – Он помахал салфеткой официанту. – Как бы поточнее выразиться… Впечатление не только неглупого, но и, прости меня, честного человека. И потом, за ним – президент. Кто знает, может, его именно для того и высвистали из Питера, чтобы он вывел этих людей (адвокат постучал пальцем по папке с бумагами) на чистую воду? Намекни. Не отреагирует – всегда можно дать задний ход. Моему клиенту вовсе не хочется еще и за это отвечать. Это очень серьезно, Олег. – Он наклонился к собеседнику через стол и понизил голос. – И вознаграждение будет серьезным. Очень.

Расплатившись, Иванов вышел из кафе легкой походкой.

Девушка за соседним столиком посмотрела на ошалевшего Подлупаева и вдруг рассмеялась, открыв пугающее великолепие зубов. «Зубы увидеть во сне – это к обману. Или даже к смерти. А наяву? К чему бы это? – подумал Олег. – Вставим Ирке зубы? Или не вставим?»

Он загадал: если до машины будет нечетное количество шагов, – быть Ирке с зубами.

(Продолжение следует)